Разделы

Архив сайта

Ссылки


Страницы

Новые публикации

Управление

Оймяконский меридиан

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. 

Часть седьмая: по воздуху из Чокурдаха к Воронцовскому провалу, из Чокурдаха в район Мамонтова кладбища, а также из Чокурдаха в сторону Русского Устья; на байдарке по рекам Берелех и Индигирка до Чокурдаха.

ЗА СЕМИДЕСЯТОЙ ШИРОТОЙ

Над плоской землёй

Чокурдах (в переводе - «кремнистый») стоит на юру. Далеко отсюда видны окрестности. Под обры­вом - изогнувшаяся дугой Индигирка. За рекой - доли­на, не имеющая чётких границ. Лишь на горизонте гряда, которую можно принять за правый коренной берег. Индигирка поворачивает здесь на северо-во­сток, встречает на своём пути последнюю прегра­ду - гору со старинным русским названием Камень («гора»). Гора невысока, но властвует над тундрой безраздельно. За ней Индигирка течёт привольно, там начинается дельта.

Возле Чокурдаха кончаются леса. Ещё отдельные листвен­ницы возле посёлка можно встретить, но всё-таки вокруг уже настоящая тундра. Она начинается от каждого порога. Но прежде чем сделать первый шаг по этой своеобразной земле, посмотрим на тундру с воздуха, благо для этого есть возмож­ность.

…Вертолёт приподнялся над бетонной полосой, на мгновение завис на одном месте, словно проверяя, посильна ли ему тяжесть груза, рванулся впе­рёд и взял круто вверх.

Летом тундра трёхцветная: серо-жёлтая - от ягеля, зелёная - от прочей растительности, голу­бая - от воды.

Вначале от Чокурдаха ещё тянутся холмы. Сверху это заметно по высоте озёрных берегов. А чем дальше на се­вер, тем берега ниже. Озёр - больше, реки - извилистее, лежат на зелёном ковре, как нитки из распущенной вязаной вещи. Петли так близко сходятся и столько рядом стариц, что не сразу определишь, где русло реки.

Пространство между реками усеяно озерами.  «И  несть  им  числа». И малые - крапинки.   И большие - на десяток кило­метров. И гирлянды - по три-четыре соединённых между собой. Это только издали они кажутся синими. А когда пролетаешь над озёрами, то замечаешь, что одно из них с серо-зелёной водой, другое - красное… Это зависит от состава растительности, микроорганизмов.

Почти вся тундра покрыта морозобойными трещинами. Четырёхугольники (иногда и пятиугольники) похожи на рисовые поля. На трещинах за многие годы образуются травянисто-земляные валики. Они разделяют землю, как межа. А всё пространство между ними в тундре залито водой… Чем ближе к Ледовитому океану, тем больше таких «рисовых полей». Они распола­гаются даже по самой кромке берега и уходят в море под воду.

Трудно эти места назвать сушью. В Индигирской низменно­сти около шестидесяти процентов территории занято озерами.

Вижу, как одинокий олень, напуганный громыхающей «железной птицей», мчится пря­мо по озеру. Сильное животное, оставляя пенный след, легко преодолевает водную преграду. В середине озера олень остано­вился. Обычно в воде северный олень спасается от своего злейшего вра­га (не считая браконьеров) - волка.

Между озёрами, на узкой перемычке суши сидят две круп­ные белые птицы. Это - белые журавли, стерхи. Какой путеше­ственник не мечтает увидеть эту редкую птицу!

Первые сведения о стерхах опубликованы в 1762 году воен­ным топографом П. И. Рычковым. Через одиннадцать лет иссле­дователь Сибири П. С. Паллас сделал научное описание птицы. Тогда белые журавли обитали в Западной Сибири, в Казахстане. Сейчас гнездятся только на северо-востоке Якутии. Эта редкая птица занесена в «Красную книгу».

Оперение стерха чисто-белое, только кончики крыльев с чёрными перьями да клюв и ноги - красные. Но более всего привлекают весенние танцы стерхов. Те, кому посчастливилось видеть их, говорят, что прекраснее, изящнее и выразительнее танца любви у других птиц нет.

Мне повезло увидеть стерхов сверху. Удастся ли их встретить на земле? Птицы эти очень пугливы и гнездятся на открытых за­болоченных местах и ближе, чем на триста метров, не подпус­кают.

Внизу показались строения. Вертолёт снизился, завис в не­скольких сантиметрах от земли. Машина мягко села, но двига­тели работали почти с прежним усердием. Бортмеханик выпрыгнул из вертолёта, поднял большой палец вверх: посадка отменная! Ко­мандир сбавил обороты. Без промедления и не ожидая подмоги, экипаж начал выгружать ящики для рыбацкой бригады.

Я тоже выпрыгнул из вертолёта, и мои ботинки мягко утону­ли в топкой почве, набрали леденящей влаги. Как же на этой полузаболоченной, непрочной земле садится многотонная маши­на, для которой очень опасен крен? Посмотрел на колёса: они наполовину ушли в землю. Вертолёт опирался не на них, а на шасси. Две недлинные толстые доски - вот и весь «аэродром». Каким искусством надо обладать, чтобы с первого захода при ветре по­садить большую, но вёрткую машину точно на доски!

Подождали спешащих к машине рыбаков, спросили, не нуж­но ли что-нибудь отправить в Чокурдах, и, не теряя ни минуты, полетели в обратный путь.

Ещё полчаса назад безмятежно светило солнце, по небу мир­ными белыми барашками бродили редкие облака. А сейчас по­года резко изменилась. Небо заволокло, посыпал дождь. Его косые нити закрывали нам дорогу. С каждой минутой тучи тя­желели, опускались почти до земли. Вертолёт шел низко над тундрой. Тундра коварна. Не бывает года, чтобы не случалось ЧП: нет известий от одинокого охотника, заблудился в пургу рыбак, серьёзная травма у строителя, внезапная болезнь у метео­ролога… И спешат вертолётчики в тундру. Где искать охотника? «Однако на своём участке», - скажут товарищи по работе. А уча­сток - больше иной области в средней полосе. Нужно хорошо знать тундру, чтобы в ней безошибочно ориентироваться. Нуж­но понимать, как организован труд охотников, чтобы определить, куда мог он пойти.

Или: поступило задание - срочно доставить для лечения оленей медикаменты. А где искать стадо? Даже те, кому принадлежат олени, точно не знают. Три дня назад, однако, было на берегу реки Шандрин. Но за три дня могло откочевать далеко. Гадают провожатые, а у экипажа ограниченное время, ограниченное горючее. Коман­дир порой ищет по следам. И никто не приготовит аэродром, даже «палочек-выручалочек» не положит. Куда садиться? Отку­да дует ветер? Что за грунт? На все вопросы ответы должны быть даны мгновенно. Направление ветра подскажет волна в озере, реке или наклоненные деревья в лесотундре. И важно не сесть одним колесом в яму или на кочку. Перекос - и вертолёт пере­вернётся или не сможет взлететь.

Казалось бы, в морозы лучше: ледяная земля крепче. Но винты такую поднимают снежную пыль, что не видно ни земли, ни неба. Как сориентироваться в белом омуте?

А отстрел диких оленей или волков?! Нет, вертолётчики не кровожадны. Но задания эти нравятся потому, что неповторимы по своей сложности и виртуозности исполнения. «Закрутить» стадо оленей, выгнать волков из тайги и потом лететь за ними над самой землёй, чуть не касаясь их загривков…  Не многие имеют допуск к этим работам.

Сложны условия Заполярья, и часто решения надо прини­мать без промедления и без подсказки, разнообразие требова­ний закаляет вертолётчиков, они здесь мужают, набираются опыта быстрее, чем на «материке». Сложности Арктики не толь­ко закаляют, но и вырабатывают чувство ответственности за бе­зопасность полётов. Это в полной мере относится и к чокурдахским вертолётчикам.

Над тундрой застрекотала винтокрылая машина, поднявшись с аэродрома, взяла курс на запад, в село Чкалово - почтовый рейс. К рыбакам Хромской губы полетела другая машина. От­правилась к дальним оленьим стадам на правобережье Индигир­ки - третья. Четвёртая готовится к вылету в соседний район, к строителям Белой Горы… И так изо дня в день, пока не наступит долгая полярная ночь. Трудно сейчас представить Заполярье без авиации. А появилась она здесь сравнительно недавно.

Первый самолёт на Индигирку прилетел именно сюда. Точ­нее, в бывший райцентр - село Аллаиху в конце 1930-х годов. Сел, конечно, на воду. Позже был основан гидроаэропорт. Гидросамолеты проводили ледовую раз­ведку Северного морского пути, аэрофотосъемку, обслуживали экспедиции, прииски, население. Всё хозяйство аэропорта состояло из двух бревенчатых балков, столбиков для привязки самолё­тов (чтобы не унесло их во время штормовых ветров), конуса ветроуказателя и бачков с горюче-смазочными материалами. Пер­вые полёты здесь совершали Черевичный, Мальков, Старков, Задков, Ястребов и другие полярные лётчики.

С 1948 года аэропорт расширился: здесь построили грунто­вую взлётно-посадочную полосу, новые службы. Но технический уровень был по-прежнему низок. Горючее заправляли вручную. Не было метеообеспечения полётов, надёжной радиосвязи. Ус­пех рейса зависел от самого лётчика.

Отдавая должное мастерству нынешних пилотов, надо от­метить, что сейчас аэропорт в Чокурдахе, разумеется, оснащён лучше. Одно время предполагалось, что он станет одним из промежуточных аэродромов на международной трассе из Европы в Азию и Северную Америку. Но этот проект так и остался не осуществленным. Тем не менее, хотя техническая база Чокурдаха уступает аэропортам на «большой земле», всё же здесь садятся современные лайнеры, совершающие прямые рейсы из Москвы.

В краю розовых чаек

Авиация вошла в плоть и кровь этого района Якутии, одного из самых бездорожных,. Намечая дела на следующий день, хо­зяйственники прежде всего решают, нужен ли им вертолёт, сколько рейсов потребуется сделать.

Без авиации не может обойтись и здешний рыбозавод, «владения» которого раскинулись от Индигирки до Хромы.

- Хотите к рыбакам слетать? - Главный инженер рыбозаво­да посмотрел на часы. - Скоро вертолёт уходит на Гусиную губу, к нашей бригаде.

Очень заманчивое предложение, но цель у меня иная.

- Хочется побывать в Полярном, у русскоустьинцев.

- Побываете.  У  нас  рядом   с  ними,    в  Косухино,   лучшая бригада работает. И русскоустьинец там есть - Чикачёв.

- А ещё я хочу розовых чаек поснимать.

- Розовых чаек? - Главный инженер подошёл к окну, по­смотрел на улицу. - Да вчера или позавчера их в посёлке ви­дел. Летают тут по помойкам.

По помойкам? Розовые чайки? Потускнел ореол уникальности, сказочности этой северной жар-птицы. Шныряют по помойкам, как наши воробьи-проныры. Впрочем, для чокурдахцев они - обычные птицы. Это как попугаи или канарейки в южных странах. А для коренных жителей края куда больший интерес представили бы чирикаю­щие воробьи, которые здесь не живут. Мне рассказывали, что иногда воробьи и трясогузки на судах, перевозящих лес, забираются на высокие географические широты. Но выжить в этих краях они не могут. Впрочем, не исключаю, что каким-то образом они смогут обосноваться и тут - ведь живут же воробьи, скажем, в Якутске, где морозы посильнее, чем в Чокурдахе. Но дело не только в морозах: а где этим птахам гнездиться в тундре и чем питаться.

- Вы уверены, что это были именно розовые чайки? - На слове «розовые» я сделал ударение.

- Их же легко отличить: чёрное колечко на шее.

Об этой примете я знал. Но ни вчера, ни сегодня в Чокурдахе розо­вых чаек не видел. Других же чаек здесь много. Помню, одна даже сидела на железной трубе котельной. Но розовых не было. Видимо, они стали уже откочёвывать на север.

На сборы много времени не понадобилось. А до аэропорта рукой подать: он расположен сразу за крайними домами.

И снова полёт над тундрой, снова внизу плоская, по словам одного местного жителя, как блин, земля. Неожиданно  попали  в  небольшой  снежный  заряд.  Вот  так лето!

Минут через сорок вертолёт приземлился точно на нужном месте. Смело выпрыгнул я из вертолета, и опять ботинки утону­ли в топкой земле.

Машина поднялась в воздух, а я всё стоял на месте, не зная, что делать. Никто меня не встречал. Подскочили собаки, неисто­во облаяли. А люди? Неужели никого нет? И вертолёт уже растаял в небе. И что делать - если никого? Наконец из бревенчатого дома вышла дородная женщи­на с двумя девочками, потом из вагончика выскочил мальчиш­ка лет десяти, за ним не спеша - двое парней. Я двинулся на­встречу наседающим на меня собакам, они как-то сразу расте­ряли весь свой агрессивный пыл, завиляли хвостами, обнюхали и разбрелись.

- Это что - Косухино? - спросил я   у парней   тоном   про­спавшего свою станцию пассажира.

- Косухино, - мрачно, сам как будто не веря в это, подтвердил светловолосый.

- Бригадир Капица здесь работает?

- Здесь. Но его сейчас нет.

- А Чикачёв?

- Они вместе уплыли.

- Когда вернутся?

- Может, к ночи, может, завтра, а может… Чёрт его знает, когда…

Вот положение! Каждый час на счету, а получилось, что пол­торы сотни километров зря летел. И как теперь мне вернуться?

- Ну, заходи, - так же угрюмо пригласил блондин и повёл меня в вагончик.

Две комнаты. В каждой по две железные койки с матрацами и спальными мешками, по одной железной печке. На стенах - ружья, транзисторы, вырезки из журналов, полки с книгами, растрёпанными, замусоленными «роман-газетами», журналами.

- Рыбы совсем нет, вот бригадир и ещё двое уехали по делам на другую протоку.

- А вы спите?

- Спим, - спокойно согласился парень. - Рыба пойдёт, сут­ками не будем спать.

Рыбаки пригласили в соседнюю избу:

- Хозяйка, повар наш, на чай звала.

Чай по северному, известное дело, - настоящая трапеза. Светловолосый Володя оказался уроженцем Чульмана, посёлка, что возле Алдана.

- Не тянет в Южную Якутию? Там сейчас большие дела разворачиваются.

- Интересно бы посмотреть. Вот поеду туда в отпуск. Мать у меня там. Но вряд ли останусь. Здесь привык.

Второй рыбак - москвич. Работал в типографии. Летом приез­жал сюда с изыскательским отрядом университета, места по­нравились, и решил поработать здесь.

- Надолго?

- Время покажет, - уклончиво ответил москвич. - С непривычки, конечно, тяжело рыбачить. Её, эту рыбу, тоннами ворочаешь. Но интересно здесь. А какая тундра!..

После чая и короткого отдыха предложили посмотреть сети:

- Сам убедишься, что рыба не идёт.

Протока в нескольких местах опоясана сетями. Я тихонько грёб, Володя ловко вытаскивал из сетей рыбу, в основном ому­лей.

В руках его мелькнуло что-то белое. На воду упало перо.

- Чайка запуталась. Она, как увидит рыбу, ныряет и клюет. И часто сама попадается. Не жалко, что ест рыбу, но вот косяки отпугивает, да понапрасну портит.

Только сейчас обратил внимание, что у некоторых рыбин из тела вырваны куски: проделки чаек.

И во второй и в третьей сети тот же скудный улов: десяток, а то и меньше омулей.

- Потом как попрёт. За две-три недели годовой план можно вытянуть. Важно  не упустить  момент, - наставительно отметил Володя.

Рыболовство на Индигирке очень своеобразное, проходит в сложных, до сих пор малоизученных условиях.

Якутский учёный, доктор биологических наук Ф. Н. Кирил­лов рассказывал мне, что в 1940 году ему поручили возглавить Индигирский опорный промыслово-биологический пункт, созданный Институтом полярного земледелия Главсевморпути. Пункт размещался в селе Русское Устье, работало в нём всего несколько человек. Исследования прервала война. Однако полученные сведения позволили сделать вывод о целесообразности создания здесь рыбозавода.

В годы Великой Отечественной войны во всех реках Якутии рыбы вылавливали очень много. И это понятно: страна голодала, и если не было возможности обеспечить население мясом, то рыба как-то заменяла его. Уло­вы были рекордными, но непомерно большими. Запасы рыбы не успевали восстанавливаться. Природное равновесие нарушилось, уловы резко сократились. А такие ценнейшие виды рыб, как осётр, нельма, муксун, почти исчезли. И потребовались годы, запретные меры, чтобы поправить положение. С тех пор лов ве­дётся в разумных пределах. Запасы постепенно наращивались. Вновь, правда в ограниченных количествах, добываются нельма и муксун.

…Возле рыбацкого дома стоят снегоходы «Буран». На во­прос, как ходят, рыбаки высказали претензии в адрес тех, кто их создал: трудно в них ездить без кабин, возникают слож­ности с ремонтом. Подобная техника очень нужна, её ждут в Заполярье, но необходимо учитывать условия труда в таких отдалённых местах.

Вечер прошёл в томительном ожидании возвращения бригадира и Чикачёва. Но они не приехали. Утром в вагончик ворвался мальчишка и одним словом-криком «Олени!» взбудоражил сонное царство. Все выбежали за порог. Надев сапоги и прихватив фотоаппарат, отправился и я на «охоту». Мальчишка, а с ним и молоденькая, но шустрая и сообразительная лайка Белка увязались за мной.

Собака радовалась выходу на простор, резвилась, убегала за сотни метров, возвращалась. Часто приносила полёвок или леммингов.  Ловила она их довольно легко. Учует их в земле, быстро-быстро раскапывает лапами нору. Мыши деваться некуда, так как нора неглубокая: здесь земля оттаивает не более чем на полметра. Короткая, неравная борьба, надсадный писк - и лайка несёт к моим ногам добычу.

С воинственным криком на нас налетели тарбеи - так здесь называют поморников. Это - крупные чёрно-белые птицы с длинным хвостом, похожим на перо авторучки, каким его рисуют на значке члена Союза журналистов, с широким размахом крыльев.

Поморники - хищники, разоряют гнёзда, уничтожают яйца и птенцов. Но сейчас они опасались за свои владения. Их волновали не люди, а Белка. Они не давали ей проходу. Очень эффектно идёт поморник в атаку, по всем правилам военного искусства: заходят издалека, прицеливаются и пикируют на «объект». И уж никто не заставит свернуть с намеченного курса. Мы пытались в это время кричать, кидали комья земли, даже подбегали к Белке. Бесполезно. Они с устрашающей скоростью молча неслись на собаку, пытаясь на ходу зацепить её когтями. Иногда это им удавалось. Белка стала контратаковать, прыгала на птиц, но те не унимались. И собака сдалась, прижалась к моим ногам. Но едва, заигравшись, она отходила на несколько метров, как тарбеи опять пикировали на неё.

Впереди было озеро. Рядом с ним паслось несколько оленей. Когда до них осталось километра два, они заметили нас. Долго смотрели в нашу сторону, но, не найдя ничего угрожающего, снова принялись щипать подножный корм. Когда же осталось до них около километра, олени сгруппировались и направились… в нашу сторону. Почему они пошли на нас? Может, это были отбившиеся от стада домашние олени, увидавшие в нас своих друзей? Или так дикие олени пытаются запугать врагов?

- Я же говорил - надо взять ружьё, - захныкал мальчишка. - Сейчас они нас забодают.

От оленей нас уже отделяли метров двести. Олени - рослые, с огромными ветвистыми рогами. Красавцы! Но вид воинственный. Я не слышал, чтобы дикие олени нападали на лю­дей, однако мальчишка не на шутку перетрусил, и пришлось при­нять меры: я… завыл волком. Олени замерли, как изваяние, а потом пустились во всю мочь в обратную сторону по берегу озера. Обежав озеро, они (со страху что ли?) снова устремились на нас. Из-под копыт сыпались водяные брызги, искрились на солнце разноцветьем. Красивый, мощный бег! Только метрах в ста пятидеся­ти они опомнились, повернули прочь и вскоре скрылись за бли­жайшей едомой (пологое возвышение).

Пройдя мимо двух-трёх озёр, не имевших чёткой береговой линии и более похожих на затопленную весенней водой низину, мы добрели до настоящего озера. Впрочем, и у него берега вы­ступали над водой всего на несколько сантиметров. Зато сразу возле берега начиналась метровая глубина. В озере плавали два гуся. Они довольно близко подпустили к себе, спокойно позиро­вали, вполголоса «ворча» друг на друга. Наверно, у них ещё не закончилась линька, поэтому и не улетают, решил я.

Спутник мой устал и пошёл в стан. Белка продолжала вертеть­ся вокруг меня, вспугивая куликов. Нашла серого пушистого птенца. Чуть не задушила его. Я рассердился, отругал её. Соба­ка, привыкшая к охоте на всё, что движется, обиделась за такую несправедливость и убежала вслед за мальчишкой.

Среди мягких кочек, в траве я нашел маленькое грушевид­ное бурое с коричневым пятнышком яичко. Гнезда не видно, просто трава и всё. Похоже, что это яичко розовых чаек. Но уж слишком поздний срок для кладки. В конце июля - начале августа они уже улетают на север. Чьё же?

Надо мной мелодично заверещали птицы. Чайки! На шее чёр­ные ободочки. Розовые чайки! Но они… не розовые. Обыкно­венные белые. Чайки вели себя беспокойно: садились на воду, тут же взлетали, кружились надо мной. Одна чайка спикирова­ла на меня сверху, как это делает обычно бекас. Над моей головой она расставила шире крылья и пролетела совсем близко. Её живот вспыхнул розовым цветом! Надо мной теперь носилась целая стая, а я, задрав голову вверх, щёлкал и щёлкал ап­паратом, не отдавая себе отчёта, что невозможно на чёрно-бе­лую плёнку запечатлеть такую красоту. Да ещё ночью!  Правда, ночь здесь в Заполярье - с незаходящем солнцем, лишь немного тускнеющим при смене дня.

Розовые чайки - уникальные птицы. Их обнаружили лишь полтора столетия назад. Впервые розовую чайку увидел англий­ский исследователь Джеймс Росс. Позже её видели экспедиции Де-Лонга, Нансена, Толля… Но долго никому не удавалось уста­новить родину этих редких птиц. Лишь в 1905 году русский зоо­лог С. А. Батурлин выяснил, что гнездится розовая чайка на арктическом побережье Якутии (от Колымы до Яны). Иногда она встречается и в других местах. И.Д. Черский писал, что жителям Верхней Колымы «знакома белая чайка с розовым брюхом».

Но орнитологи терялись в догадках: куда улетают эти чайки из тундры на зиму? В южных районах их никто никогда не видел. Потом установили: зимуют эти нежные, хрупкие птицы еще севернее, где-то на бескрайних просторах Ледовитого океана. Но где? Чем они там питаются? Вроде где-то поблизости от берегов Канады. Это ещё предстоит отгадать.

Увлечённый чайками, я только сейчас заметил, что буквально метрах в десяти от меня на берег вышли крупные тёмно-серые утки турпаны. А гусей стало более десятка, они разыгрались, хлопали крыльями по воде, а потом, поднявшись всей стаей (вот так линька!), на бреющем полёте носились над озером.

Край непуганых птиц…

Потомки землепроходцев

И на следующий день бригадир не появился, а мне надо добираться до Полярного - километров сорок.

- У меня мотор барахлит, не дотянет. Но я попробую подбросить до Лабазного. Там помогут тебе, - заверил Володя.

Провожать вышли все пять жителей Косухина и все непривязанные собаки. Мы проплыли полсотни метров, и мотор заглох.

- Я же говорил. - Рыбак снял крышку с «Вихря», стал копошиться.

Течение нас понесло вниз, мимо большого щита, надпись на котором свидетельствовала, что ниже Косухина охотиться и рыбачить запрещено. У птиц - здесь гнездовья, а у рыб - кормовая база, нерестилища. Косухино - последний на Русско-Устьинской протоке населённый пункт. Дальше - километрах в сорока - океан.

Наконец, ремонт завершён. Не надевая крышку, Володя завёл мотор, дал тихий ход, и мы осторожно поплыли.

В Лабазном три избы. В том числе одна совсем новая. В отличие от Косухина здесь живут круглый год. Все жители находились в одном доме, самом старом и самом большом, в доме Солдатовых. Хозяйка хлопотала по своим делам. Другая женщина и какой-то парень, видно гости, пили чай.

- Кеша, вставай, - стала будить хозяйка мужа, спавшего на нарах, застелённых шкурами. Тот дрыгал ногой, неопределенно мычал.

Пока шло пробуждение крепкого мужика от крепкого сна, вместе с гостями хозяев я пошёл осматривать Лабазное.

- Это я моим молодожёнам построила.- Сопровождавшая нас Татьяна Самойловна Щелканова показала на новый дом. - Теперь молодёжь стремится жить по-своему. Пусть живут самостоятельно. Пусть, только бы рядом со мной. Не в райцентре.

Муж у неё охотник, сейчас рыбачит где-то у самого моря.

- Мужчины, понятно, - охотники, рыбаки. А кем здесь женщины работают? Домашними хозяйками? - спросил я Татья­ну Самойловну.

- Я звеньевая этого участка. Единственная женщина в Полярнинском отделении совхоза, - с вызывающей гордостью под­черкнула она, и на её смуглом худощавом лице мелькнула улыбка превосходства. - Некоторые женщины до­ма сидят, за спины мужиков прячутся. А что, мы хуже их рабо­таем?

Труд заполярных рыбаков и охотников очень тяжёл. И я с сомнением посмотрел на хрупкую фигуру Татьяны Самойловны.

- Вы якутка?

- Нет, я местная русская.

- Молодым-то вашим, наверно, скучно здесь? - спросил я, осматривая новый дом.

- Некогда скучать: работы хватает.

- А помимо работы? В Полярном хоть молодёжь есть, клуб, танцы, кино, библиотека, концерты бывают. А у вас даже элект­ричества нет.

- Далеко ли до Полярного - всего-то тридцать километров. Что нужно - на моторку и туда. А зимой на собаках. Книги бери, в кино ходи. Сюда иногда самодеятельность приезжает. Перед Днём рыбака были. Даже песню про Полярный сочинили. В По­лярном будете - у Коли Шахова слова спросите.

- Вы готовы? - вдруг раздался зычный голос. На лице Кеши Солдатова нет и следа от богатырского сна. Оно выражало лишь нетерпение. - У  меня  на сегодня много дел намечено. Так что быстрее идите.

Не дожидаясь ответа, он пошёл к лодке. Наверно, косухинский рыбак ему уже всё объяснил. Едва успел я коротко попро­щаться, как мотор затарахтел. Оттолкнулись от мягкого, ополза­ющего берега, лодка вздыбилась, и я плюхнулся на сиденье. Крутой разворот - и мы мчимся по гладкой, несуетливой Ин­дигирке. Ещё минуту назад в кожаной куртке я таял на солнце­пёке, а сейчас холодные струи воздуха пронизывали насквозь. Теперь понятно, почему Солдатов в такой жаркий день поплыл в ватнике и шапке.

Лицо его сосредоточенно, взгляд мимо меня уходил куда-то в речную даль. Когда я, крича, пробовал о чём-то спросить, отвечал одним - двумя словами. Но нередко взмахом руки привлекал моё внимание к чему-нибудь интересному: стае уток, одинокому оленю, нехотя уступившей нам водную дорогу гагаре, обрыву с обнажённым подземным льдом, полярным макам, жёлтым ковром застлавшим берег.

Ветра нет, и река - зеркало. Берега низкие, голые. Очень редко встречаются  тальники. Оглянешься - вокруг синий-синий мир,  разделённый тончайшей чёрной ниточкой дальнего берега на две половины: водную и воздушную. Возникают миражи. Висит в воздухе часть берега с большим домом. Минут через пять - десять дом опускается и превращается в избушку на обычном береговом мысу. Помню, как однажды здесь, в дельте Индигирки, плыл на речном судне и увидел, что по тундре плывёт другое судно - ну прямо огромный морской корабль. Когда часа через полтора суда сблизились, то вместо океанского я увидел скромный речной сухогруз.

Издалека Полярный показался больше, чем в первый мой приезд сюда. Он расстроился, вытянулся вдоль протоки. Лодка подошла к обрыву. Огромные, с двухэтажный дом, чёрные глыбы, отколовшиеся от берега и омываемые водой, готовы в любую минуту рассыпаться. Здесь потрудились две силы: солнце и вода. Полярный стоит у поворота реки. Вода смывает защитный травянистый слой, обнажающиеся подземные льды вытаивают, и ослабевшая без «арматуры» земля обрушивается. За два года река «съела» метров сто берега. Стоявшие раньше на берегу дома исчезли, улицы здесь, как таковой нет, вода неумолимо добиралась до последних старых домов.

Почти три столетия простояло Русское Устье, но река всё же подкралась к нему и пришлось искать новое место для жителей. Так в пятидесятые годы появился Полярный, в котором живут потомки русских землепроходцев…

Я пригнул голову и поднял ногу, согнув её в колене, - только так можно войти в дом, построенный в старинном стиле русскоустьинцев. Высокий порог, небольшая дверь, маленькие окна - всё рассчитано на затяжные арктические пурги, на экономию тепла. Но такое жильё уходит в прошлое. Сейчас в Полярном стоят четырёхквартирные типовые дома. Однако семья Михаила Ивановича Чикачёва живёт в старом доме, построенном сразу после переселения из Русского Устья.

Михаил Иванович невысокого роста, коренаст. Русые волосы, серые глаза - вроде славянин. Но скуласт, смугл.

- Вы русский? - спрашиваю я после знакомства.

- Нет.

- Якут?

- Нет. Я местный русский.

Русскоустиньцы давно причисляют себя к «особой» национальности - местным русским.

Жена у него якутка. И он хорошо говорит по-якутски, как, между прочим, большинство русскоустьинцев.

Триста лет жили здесь русские, окружённые суровой Арктикой, иноязычными племенами. Но, перенимая их опыт жизни в тундре, смешиваясь в браках с юкагирами, эвенами, чукчами и не имея регулярной связи с Русью, русскоустьинцы сохранили язык, обычаи, предания, сказки трёхсотлетней давности. К тому же сохранили и диалектный говор тех мест, откуда прибыли их предки.

Михаил Иванович стал потчевать традиционным северным чаем. На столе появилась юкола - вялено-копчёная несолёная рыба. Делается она из брюшка чира или омуля. Вырезаются узкие полоски, поперёк наносят насечки. В таком виде рыба продымливается и вялится на вешалах. Вешала стоят возле каждого дома.  Рыбу вялят и на крышах, на стенах домов. Заготавливают юколу впрок. Потом всю зиму питаются ею и люди, и собаки… Юколу делают по всему северу Якутии, но нигде такой вкусной нет, как у русскоустиньцев.

Я попросил Михаила Ивановича  вспомнить какое-нибудь предание о появлении русских в дельте Индигирки.

- Старики сказывали, что деды их дедов приплыли сюда морем.  И заняли эту протоку. Тогда она главной была. И стала называться Русским Устьем. Потому что русские здесь жили.

Существует мнение, что предки русскоустиньцев - выходцы из Архангельской области, из Коми. Я бывал в соседней с ними Вологодской области, в Великом Устюге и его окрестностях и могу засвидетельствовать, что и у вологжан много общего в речи с русскоустиньцами. Они одинаково употребляют «ц» вместо «ч», певуче растягивают конец фразы: «Цайку-то попе-е-ейте».

Да, предками русскоустьинцев, бесспорно, были выходцы с Европейского Севера. Однако это не доказывает, что они шли сюда Северным морским путем, как утверждают некоторые учёные. В устье Индигирки они попали, конечно, морем. Но в море они могли добраться, спустившись по Лене. Так продвигались отряды служилых людей, а следом за ними и торговые, и промышлен­ные люди, заложившие русские поселения в низовьях Индигир­ки, Яны, Колымы, Анадыря.

Русскоустьинцы имеют языковое сходство не только с жите­лями древних русских поселений: нижнеколымского Походска, анадырского Марково, Усть-Янска, но и с жителями верховья Лены. Например, также говорят «ш» вместо «с».

Русскоустьинцы во многих словах переиначивают ударение: юкАгир, рЕшетка. У них своеобразны глагольные окончания. Кроме того, употребляют в обычных словах другие буквы: «гумага» вместо «бумага».

- Книгу Биркенгофа читали?

Михаил Иванович оживился, оглянулся на книжную полку, словно ища названную книгу.

- А как же! Все читали. Я и его  самого помню. Конечно, я тогда мальчишкой был. Но помню. Он про моих родственников писал, отца упомянул.

А.Л. Биркенгоф - участник экспедиции Наркомводтранса в начале 1930-х годов. Здесь он увлёкся этнографическим изучением необычных жителей далёкого якутского Севера - русских поречан-индигирщиков, как он их называл. Биркенгоф побывал практически во всех населённых пунктах низовья Индигирки, где жили потомки землепроходцев. Его наблюдения очень интересны и положены в основу лучшей о русскоустьинцах книги «Потомки земплепроходцев». Интересно, что среди тех, кто готовил книгу к публикации (она вышла в свет после смерти автора), был русскоустьинец А.Г. Чикачёв. Ныне он возглавляет партийную организацию соседнего Нижнеколымского района Якутии.

В книге Биркенгофа особо отмечен один день - 29 марта 1930 года. Тогда состоялась «великая битва» жителей села, после которой прекратило своё существование «единое мещанское общество» (царская власть долго не могла точно определить, к какому сословию отнести русскоустиньцев, называла их крестьянами, хотя они не вели никакого хозяйства, а потом определила их в мещан). На том историческом собрании председательствовал Иван Чихачёв. Отец Михаила Ивановича. Только одна буква в их фамилии за эти годы изменилась.

Михаил Иванович говорит на обычном русском языке с лёгким здешним акцентом. Я сказал ему об этом.

- А молодые-то совсем забыли, как говорили деды.

На просьбу вспомнить какую-нибудь досельную (старинную) сказку или песню ответил отказом. Надо, мол, попросить тех, кто постарше.

Дом Евдокии Осиповны Голыжинской нашёл сразу. Меня провели к ней в комнату. На кровати сидела сморщенная старушка, но голос у неё оказался громким, чётким.

Род Голыжинских - один из древнейших здесь. В документах XYII века среди жителей дельты Индигирки значится основатель этого рода - В.И. Голыгин. Одна из проток здешних называется Голыжинской.

Евдокии Осиповне около ста лет, она самый старый житель Полярного и уж должна помнить многое.

- Ой, много помнила, сынок, много рассказывала, И всё за­писывали меня и записывали. И в блокноты, и в эти… Крутятся… И откуда только едут, не упомнишь всех. А сейчас голова болит. Не могу. Компрессы делали - ничего не помогат…

Евдокия Осиповна посоветовала зайти к соседке. Соседка оказалась куда моложе своей подруги. Ей наверня­ка нет и семидесяти. Светловолосая, с серыми глазами, с мягкой улыбкой. Вся такая чистая, опрятная, и в доме её так тща­тельно прибрано, так всё аккуратно, словно гостей поджидала. А мой приход застал её врасплох. Старушка захлопотала, раз­волновалась от моей просьбы.

- Что, прямо сейчас рассказывать? Да как же это? У меня и на плитке тут кипит, а я отвлекаться должна… И вообще.,.  как-то… Если б вечером… Не торопясь. Суседки б собрались…

И старушка совсем засмущалась и отказалась наотрез.

Иду по Полярному, а навстречу парень с электрогитарой. Кто здесь может быть с таким модерновым инструментом? Только Коля Шахов, здешняя музыкальная «звезда».

-  Здравствуй, - обращаюсь без сомнений, - Коля.

Он не удивился фамильярному обращению незнакомца. А едва я представился, повёл в дом. Живут они большой семьёй в новом доме. Родители его - местные русские. Отец рыбачит сейчас. Коля только что окончил школу, временно работает на почте, осенью поедет к отцу.

Без лишних слов Коля вытащил баян, настроил электрогита­ру. И под собственный аккомпанемент то на одном, то на другом инструменте и под шушуканье обступивших нас малышей спел песни, сочинённые им вместе с местным учителем здешней вось­милетней школы, преподавателем физики и математики М. И. Морозовым. Слова нуждались в доработке, а мелодии, бесспорно, удались. Современные ритмичные мелодии не хуже тех, что в бесчисленности рождаются в крупных городах страны.

На вопрос, кем он мечтает стать, Коля ответил: шофёром.

- Здесь же нет ни дорог, ни машин. В посёлке только один трактор. Где же ездить будешь?

- В Чокурдахе.

По словам М. И. Чикачёва, когда в Русское Устье прилетел первый самолёт, все жители попрятались по урасам, лошади (тогда их имели здесь: наверно, это была самая северная в мире конеферма) разбежались по тундре, собаки полегли.

О свержении царя узнали через несколько месяцев. Запоздало пришло сообщение и о  начале Отечественной войны. А эти вести ведь распространялись быстрее всех остальных.

Политссыльный В. Зензинов, бывавший здесь в начале ХХ века, писал, что «Борнео и Целебес, Патагония и Сенегамбия, конечно, лучше связаны с событиями других мест и стран и вестями о них, чем Русское Устье».

Сейчас над Полярным пролетают современные авиалайнеры, на которые не обращают внимание даже скучающие псы. Посёлок связан с миром воздушным, водным транспортом (летом), и, конечно, есть телеграф, радио. Сведения поступают в тот же день, если не мешают магнитные бури (для радиосвязи) или снежные бури.

Я стремился к русскоустьинцам как в этнографический музей, а попал в современный мир.

Конечно, жизнь здесь отличается от жизни посёлка в средней полосе или на юге. Здесь много своеобразия, экзотики. Сейчас круглые сутки не заходит солнце - полярный день. Зимой будет полярная ночь. Будет во всё небо полыхать «юкагирский огонь», как раньше называли северное сияние. Здесь среди домов стоят брёвна (так лучше сушатся), объединённые в конусные пучки. Почти возле каждого дома на привязи содержатся по шесть - десять собак, на упряжку. Собачий лай, то скучный, ленивый, скулящий, то озверелый, визгливый, хриплый, - особая примета Полярного. Собаки здесь всегда были главным видом транспорта, русскоустьинская порода считается лучшей ездовой собакой. Здесь нет ни одного дерева, куста, растущих вверх, лишь кое-где прижались к земле от страшных ветров стелющиеся ивы и берёзы. Здесь неделями дует пурга, заметая дома до крыши.

Экзотика Арктики… Но такая же экзотика поджидает путешественников и в других северных посёлках. А то, чем было знаменито Русское Устье, её этнографическая неповторимость, обособленность от мира, - это исчезло. Раньше сюда приезжали учёные со всей страны. Теперь им практически делать нечего: этнографический «музей» прекратил своё существование. И это, пожалуй, единственный случай, когда закрытие музея не потеря для культуры, а её шаг вперёд.

Неожиданно узнал, что в трёх километрах от посёлка, возле совхозного холодильника, стоит рефрижератор и готовится отплыть в Чокурдах. Коля отвёз меня на своей моторке к судну.

По рельсам, проложенным от холодильника до берега, подкатила вагонетка, и грузчики перетаскивали в трюмы мешки с мёрзлой рыбой. Погрузка завершилась. К утру рефрижератор должен быть в Чокурдахе.

В сторонке, окружённый собаками и детворой, сидел старик. С круглой, коротко стриженой головой, очень похожий на чук­чу. Но говорил он на здешнем диалекте. Это тоже местный русский - Василий Дмитриевич Шкулёв, сторож и «директор» холодильника-ледника здешних профессиональных рыбаков. Мне сказали о нём, что это человек с большим юмором, а главное - исключительно честный. Скажет: пять тонн рыбы - и не проверяй, так оно и будет,

- Василий Дмитриевич, а правда ли, что в двадцатые годы через Русское Устье проезжал человек на велосипеде?

- Правда. Я встречался с ним - с Глебом Травиным, - бой­ко ответил Шкулёв, словно минувшие с тех пор годы только и делал, что ждал моего вопроса. Он погладил смоляные волосы мальчугана, прильнувшего к нему, и добавил: - Он как-то писал мне, что свое восьмидесятилетие хочет отметить в пути. Мечтает повторить свой путь.

- Опять на велосипеде?

Василий Дмитриевич укоризненно посмотрел на меня:

- На самолётах, наверно.

История эта уникальна и на первый взгляд неправдоподобна: на обычном дорожном велосипеде зимой и летом ехать по тунд­ре вдоль всего арктического побережья нашей страны от Архангельска до чукотской бухты Провидения! Но событие это действительно было. Свидетельство тому - воспоминания очевидцев и книга  А. Харитановского «Человек с железным оленем». Путе­шественник сильно рисковал. Однажды во время ночлега под ним подтаял лёд, и он примёрз так, что еле удалось освободиться. Отморозил палец - сам его ампутиро­вал. Добывал себе пищу, огонь. И ехал, и ехал… Триста дней про­бирался. Для такого путешествия требуются мужество, выносливость, наход­чивость, настойчивость… Да и - для благополучного завершения - удача не помешает.

Я простился с Василием Дмитриевичем и перебрался на суд­но. Когда рефрижератор свернул за поворот и Полярный скрыл­ся, вновь весь мир стал синим с чёрной полоской горизонта посередине. Лишь далеко впереди неясно выделялся Камень. Пос­ле каждого поворота гора как бы вырастала и вскоре поднялась высоко-высоко над распластанной тундрой. А всего-то метров триста над уровнем моря! Здесь удивительно всё выделяется: каждая едома, каждый булгуннях (бугор, образовавшийся благодаря мерзлотным явлениям), олень, человек видны за километры.

Одинокая избушка. В средней полосе промчишься и не обра­тишь на неё внимания. А здесь - это порой населённый пункт, отмеченный на карте, это пристанище для охотника, рыбака, это спасение для заплутавшего в пургу.

- Русское Устье, - капитан   показал   на   избушку. - Одинокий старик живёт.

Проходим мимо всех рыбацких станов, не останавливаясь. А около пустынного обрывистого берега, где-то на полпути к Чокурдаху, задержались. Кто-то из членов экипажа сказал, что здесь находят красивые камни. Даже при беглом осмотре я на­брал кучу интересных камней. В основном сердолик. Но попада­лись и мелкие янтарные зёрна.

Ещё М. В. Ломоносов писал, что «янтарь, хотя славен у моря Балтийского, однако есть… и у нас при Ледовитом море». Сооб­щали о находках янтаря на арктическом побережье и А. Ф, Миддендорф и другие исследователи. А недавно в Ненецком национальном округе найден мощный пласт ценного камня. Может, такая же находка ожидает и индигирский край?

Полярнинцы сказали, что в Чокурдахе живёт русскоустьинец пенсионер Егор Семенович Киселёв, который может мне кое-что рассказать. Адреса его я не знал. Но часа через полтора после прибытия в посёлок я уже сидел в доме Егора Семёно­вича.

- Помню сказки. Как не помнить! Но я что - вот мой отец знал сказки. Его записывали много раз.

Действительно, есть, например, в книге Биркенгофа досельная сказка, записанная со слов Семена Киселёва.

- Из Якутска приезжали, из Ленинграда… Ну, подожди, рас­скажу. Ладно. Разговорюсь. Мне разговориться надо. А пока буду думать, вспоминать. Рассказывать можно долго, а надо, чтоб тебе было интересно. И понятно. Если буду говорить по-нашему, по-досельному, ты меня не поймёшь… Не, не поймёшь. У нас другой язык. Это я сейчас с тобой так говорю. А вот со­брались бы все старики, ты нас не понял бы…

Он ещё долго говорил, уводил разговор в сторону, оттяги­вал время, откашливался. Наконец решился. Сказка оказалась длинной. Егор Семёнович то говорил ровно, спокойно и с до­вольно чистым русским произношением, то убыстрял темп и пе­реходил на местный диалект.

Доведя сказку до счастливого конца, Егор Семёнович, по­следний из русскоустьинских могикан, заметно устал - воспо­минания требовали усилий и ещё раз отметил, что старики рас­сказывали лучше.

Здесь бродили мамонты

С утра - дождь, тучи, низкие, плотные. А пилот обещал инте­ресный полёт - на Воронцовский яр.

- Полетим, - заверил он. - В момент может раздуть..

И точно: когда взлетели, уже показались голубые просветы. Вертолёт то лавировал между дождевыми сталактитами, то про­бирался напрямую сквозь них.

Летели на юг, в сторону Воронцово. К концу пути пролетели над Оленегорском. Вырвавшиеся из-за туч солнечные лучи ярко высветили северный оазис с прямыми рядами светло-желтых деревянных домов посреди однотонной тайги. Сверху, как и с Индигирки, посёлок оленеводов красив. Построили его в том ме­сте, где стада оленей  зимуют. В  посёлок переехали жители  из старых маленьких поселений и те оленеводы, которые кочевали. Перевод кочевого населения,  на оседлый образ   жизни - одна из серьёзнейших проблем Крайнего Севера. Трудности заклю­чаются в самой работе, требующей круглогодичного перемеще­ния на большие расстояния, в вековых традициях местного насе­ления, в отдалённости края, в сравнительно низком благоустрой­стве существовавших ранее посёлков. Эту проблему невозможно решить одним только постановлением. Поэтому начали с созда­ния специальных посёлков для оленеводов. Такие посёлки стро­ятся по всей Якутии: Таймылыр - в устье Оленёка,  Андрюшкино - на Алазее, Тополиный - на Томпо, притоке Алдана. Оленегорск - один из самых молодых и лучших.

Недалеко от берега Индигирки, почти напротив Воронцова - огромная чёрная яма. С вертолёта хорошо видно, что здесь было раньше озеро. Теперь оно выглядит как лунный кратер. Много лет назад вода промыла себе ход и вытекла в реку. Об­нажённое дно было плохим теплоизолятором, и подземные льды стали быстро вытаивать, а берега рушилась. Получился про­вал глубиной метров двадцать - тридцать и диаметром метров сто.

Воронцовский яр известен давно и всегда привлекал внима­ние учёных. Вот и нынче здесь работала экспедиция Института географии Дальневосточного научного центра Академии наук. Полевые исследования завершились. Здесь теперь оста­лись три человека да гора ящиков, мешков и мешочков с образ­цами породы, с костями ископаемых животных - мамонтов, би­зонов… Этого хватит на долгие годы лабораторных исследований и воспоминаний.

Мы приземлились возле яра. Я разговорился с одним из остав­шихся членов экспедиции - Сергеем Говорушко, оказавшимся студентом Дальневосточного университета. Он высок ростом, худощав. Сквозь толстые стёкла очков смотрят серьёзные серые глаза. Когда он начинает сыпать научными терминами, то напоминает жюльверновского Паганеля. Только он вовсе не рассеян. На­против, сосредоточен, деловит. Такой был бы хорошим спутником в походе, А что, если пригласить его на «кладбище» ма­монтов? И я рассказал ему о маршруте намечаемого плавания. Он быстро согласился, но предупредил, что на байдарке не пла­вал, Правда, имеет первый разряд по спортивному ориентиро­ванию. Я решил, что такой физподготовки достаточно. Вот только как будет с психилогической совместимостью? Ведь предстоит долго плыть в пустынных местах, практически без контактов с другими людьми.

Мой новый знакомый помог отправить своим товарищам научные грузы, и мы полетели искать «кладбище» мамонтов.

Сильный ветер громоздил тучу на тучу, теребил их, рвал в клочья, кидал на холмы. Но в почтовый рейс до посёлка Чкалово вертолёт всё же вышел. Полтора часа в воздухе, или, точнее, в тучах, - и мы стали снижаться. Сели рядом с домами. Среди встречавших вертолёт оказался и заведующий Бёрёлёхским от­делением созхоза Александр Михайлович. Он русскоустьинец, известен как любитель-краевед, поэтому пошли к нему в гости с большой радостью.

- Самая ценная моя находка - шандринский мамонт. - Александр Михайлович налил нам по чашке крепкого пахучего чая. - Охотились мы на гусей на реке Шандрин. Вдруг видим - торчат голова и бивни. Потрогали - вмёрзли прочно. Потом приехала экспе­диция. Особенно хорошо сохранился желудок. Вес его двести девяносто шесть килограммов. Нашли в нём веточки, листья, стебли растений, которыми питался мамонт. Говорят, в мире только два мамонтовых желудка найдены.

Находка действительно ценная и редкая. Кстати, остатки пищи свидетельствуют, что за последние десять - пятнадцать тысяч лет растительный мир, а значит, и климат не претерпели сущест­венных изменений. Росли те же ивы, те же берёзки, травы… Сохранившаяся после исследований часть желудка была отправлена в Якутск, в Институт мерзлотоведения - в его шахте, пробитой в вечномерзлом грунте, круглый год гарантирована минусовая температура.

Километрах в тридцати от Чкалова вверх по реке Бёрёлёх нахо­дится так называемое кладбище мамонтов. Мы попросили у Александра Михайловича моторку. Но он отказался дать её нам под предлогом, что туда далеко плыть, что сейчас высокий уровень воды и кости мамонтов скрыты. Но причина отказа, я дога­дывался, в другом…

В Якутске я встречался с главным «мамонтоведом» Якутии Б. С. Русановым. Для Бориса Сергеевича мамонты - хобби. Он заведует лабораторией четвертичной геологии Якутского института геологии. На его счету немало открытий, научных работ. Он лауреат Государственной премии СССР. Русанов принимал уча­стие в раскопках многих мамонтов. На Бёрёлёхском «кладбище мамонтов» ученых прежде всего интересовала причина такого значительного скопления костей. Борис Сергеевич и его спутники убедились, что останков действительно очень много. После тщательного изучения «клад­бища» пришли к выводу: скопление - след­ствие человеческой деятельности. Однако эту версию надо было подтвердить, и археологи во главе с якутским ученым Ю. А. Мочановым нашли стоянку людей эпохи палеолита. Это самая се­верная в мире стоянка людей каменного века. Здесь были обна­ружены каменные орудия труда, наконечник копья с орнаментом и изображением мамонта на бивне. Стало ясно, что кости ма­монтов раздроблены и собраны в одно место людьми.

Во время разговора со мной Борис Сергеевич признался, что хотя «кладбище мамонтов» расположено в отдалённом месте, однако за долгие годы кости могут растащить на «сувениры», по­этому, взяв самые ценные кости (несколько тысяч!), остальные собрали в одно место и засыпали. Тем не менее любители самостийных раскопок, случается, добираются и до этих отдалённых мест, порой нанося ущерб этим природным реликвиям.

Александр Михайлович, как истинный ценитель богатств родно­го края, секретов не раскрывает. Возможно, причиной скрытности является и практическая ценность этих мест: ведь найденные здесь хорошего качества бивни используются якутскими резчиками по кости. Это - их профессия, заработок, а сырьё находить с каждым годом всё труднее и труднее. Мы не стали терзать своими просьбами душу «хранителя» кладовых, тем более что, по его словам, и вниз от Чка­лова можно найти немало костей.

Был очень поздний час, холодно, сыро, ветрено. Но мы ре­шили плыть сегодня же. За час до полуночи собрали байдарку и отчалили.

Течение у Бёрёлёха медленное - не более трех километров в час. Порой казалось, что вода вообще стоит, как в озере. Так что всё время приходилось налегать на вёсла.

Через час - полтора по берегам уже не видно было листвен­ниц, только ивы со стволами, изогнутыми, как коленчатый вал, а за густой полосой ивняка - карликовые деревца, ёрник.

Всю ночь сильный ветер трепал палатку, готовую в любую минуту взмыть вверх. Хорошо ещё, что мы устроились за «лесо­защитной» полосой. Каков же ночлег в открытой тундре?!

К утру разъяснилось, и можно было обозреть окрестности. За ивняковыми зарослями то на одном берегу, то на другом виднелись байджарахи, булгунняхи - бугры пучения. Это - игрища «северного сфинкса». Неестест­венно ровные, как бы зализанные берега разрывались такими же ровными проранами - это виски, соединяющие озера с рекой. Если половодье - вода движется в озёра, в межень - обратно в реку. Из-за эпизодического и слабого движения воды берега у виски не размыты, округлые, поросшие травой.

На озёрах раздался гогот. Гуси? Интересно бы поснимать. Свернули в виску, поплыли туда, откуда доносился гогот. Виска вначале была довольно широкой, затем сузилась, и мы уже не гребли, а отталкивались вёслами от мягких берегов. Повороты так круты, что пятиметровая байдарка еле разворачивалась.

Гогот доносился с противоположной стороны озера. В глаза светило солнце, и невозможно было разобрать, кто так бурно веселится. Едва выплыли из виски в озеро, сели на мель. Кое-как сдвинулись в сторону, на глубину. Пока возились, спугнули чаек. Потом поднялись и гагары. Вот кто гоготал! Гусей, увы, нет. Почти в центре озера островок. Едва возвышается над водой. Весь чёрный, илистый, в трещинах. Такое впечатление, что неве­домая сила подняла вверх дно озера. Так оно и есть - это рож­дается  булгуннях.

Почти все тундровые озёра термокарстовые: вытаял подзем­ный лед - образовались впадины, заполненные водой. За мно­гие годы под озером намерзал лед, который выпучивает землю. Булгунняхи порой вырастают с четырёх-пятиэтажный дом. Вся макушка его растрескивается. А на вершине часто снова обра­зуется озеро, как в кратере потухшего вулкана.

На всём протяжении Бёрёлёха есть только один обозначенный на карте населённый пункт, но он остался позади. И как же приятно было увидеть челове­ческое жильё, особенно когда этого не ждёшь! На высоком бе­регу, поросшем ёрником, - избушка, конус дров, по­греб, около десятка собак. Это - полевая «усадьба» охотника, место его работы.

- Лебедев Иван, - коротко представился охотник.

- Как рыбалка?

- Худая, - Лебедев устало махнул рукой.

Это было заметно по пустым вешалам.

Он пригласил в избушку. Угостил уже готовой ухой из чира, чаем. На прощанье подарил нам двух свежих чиров («Солёных еще нет», - словно извиняясь, сказал Лебедев) и несколько кус­ков оленины.

С утра дул штормовой ветер. На длинных плёсах он разго­нялся в полную силу и лихо трепал белёсые космы волн. Мы поднимали парус и развивали скорость километров до пятна­дцати в час. Но река круто поворачивала, парус спускали и греб­ли во всю мочь против ветра. Весь день - повороты, повороты, повороты… И без конца раздавались наши голоса: «Парус под­нять!.. Парус спустить!.. Парус поднять!.. На вёсла!.. Вёсла осу­шить!..»

Все повороты схожи, как близнецы, населённых пунктов нет, и трудно по  карте определить точное местонахождение.

К ночи погода испортилась. На нас надвигалась серая стена туч. Именно - стена, тучи от неба до земли. Но солнце, лежав­шее на горизонте, ещё светило. И над нами вспыхнула яркая ра­дуга. Радуга - в полночь! Правда, полночь-то - в полярный день.

Мы вымотались и уже подумывали о ночлеге. Дождь и плотные тучи уже не пропускали свет солнца. По­слышался лай собак: на берегу зашевелились белые и чёрные бугры. Моторки на берегу не видно, людей тоже. Хотели проплыть мимо, но заметили, что на берегу появился человек. По­плыли к нему. Он стоял, ждал. В незастёгнутой тонкой рубахе, босиком, на холодной сырой земле, под косым дождём.

- Замёрз, наверно? - спросил я парня вместо приветствия.

- Нннет, - еле разжал он зубы, но не ушёл, помог выта­щить байдарку на берег и повел в тордох.

Это был тордох настоящий, поставленный по всем правилам тундрового искусства. Каркас из длинных жердей обтянут олень­ими шкурами и брезентом. Две жерди посередине тордоха. Между ними костёр. Над костром разной длины цепочки с крючьями. С одной стороны тордоха полог. С другой - маленькая, в поло­вину человеческого роста, дверь. За многовековые скитания по тундре кочевники научились строить жилье разумно, экономно, быстро.

Из-под полога высунулся старик, молча, оценивающе осмотрел нас, сел на нары, застеленные шкурами, закурил, трубку. Из-за его спины показалась ещё одна голова. Женщина тоже деликатно, без рас­спросов смотрела, как мы раскладывали продукты, как, сгибаясь в три погибели, еле пролезали через игрушечную дверь с охап­кой веток.

- Мой дядя и его жена, - представил парень старика и женщину, раздувая огонь в еле тлеющем костре.

Пламя заиграло на ветках, в тордохе стало светлее и веселее. Мы протянули к огню застывшие руки, скрюченные пальцы еле шевелились.

Роман, так звали парня, повесил чайник на цепочке пониже. И через несколько минут мы пили чай. Хозяева отказались.

- Мы только что попили, - пояснил Роман.
- И спали уже?

Он понял этот вопрос как наше извинение,

- Ничего… А я слышу - собаки разлаялись, Думаю: да кто же может быть в такую погоду?..

Мы увлеклись чаем, вливая его в наше застывшее нутро кружку за кружкой.

Женщина, скромно удовлетворив свой интерес, спряталась за пологом. Мужчины тихонько переговаривались  по-якутски.

- Дядя спрашивает: вы геологи или мерзлотоведы?

- Почему именно мерзлотоведы?

- Тут как-то проплывали мерзлотоведы, изучали вечную мерзлоту…

Ответив на их вопрос, мы в свою очередь спросили, чем они занимаются.

- Я охотник. Дядя пенсионер. Ему девяносто лет. Но надое­ло, говорит, в посёлке сидеть, захотел в тундре пожить. И мне помощь - он рыбачит,

Роман сходил за хворостом (всё так же босиком), подложил в костёр. Ветки быстро прогорают, но толстые дрова не клал, они хранятся до зимы.

- Оленей не видели? - спросил он.

- Диких? Нет.

- Значит, ещё не пошли… А когда идут, земля дрожит под их ногами, Тысячи… Мы отстреливаем их в это время. Заготав­ливаем мясо на зиму.

Он долго молча смотрел на костер, потом продолжил:

- Однажды мы с братом видели, как бились два хора . Два часа они бились. Рогами сцепились, упали на колени. А у нас в руках только топор… Через два дня пришли на то место - ле­жат мертвые…

Хоры - это самцы, в борьбе за власть над стадом и самками бьются крепко. Но бой этот, при всей его внешней свирепости,  гуманный. Обычно на смерть не убивают противника, проигравший просто сдаётся на милость победителя. Но тут случилось непредвиденное - не смогли расцепиться…

Ветер неистово рвал брезент, гудел в дымовом отверстии. А нам было тепло. Страшно подумать, как бы мы сейчас разжи­гали костёр, ставили палатку… Хорошо, что тундра не так уж и пустынна. Хоть раз в день да встречаем людей.

Нас разморило. Так бы и уснуть прямо на земле, у костра. Но когда погаснет огонь, станет холодно, от земли повеет вла­гой… Стряхнув дремоту, нехотя стали собираться. Роман вышел с нами, предложил:

- Тут рядом, за виской, юрта есть. Мы в ней зимой живём.  Сейчас там никого. Не топлена, но лучше, чем в палатке.

В юрте мы расстелили на нарах, покрытых шкурами, спальни­ки и мгновенно уснули в них.

Утром, прежде чем отплыть, мы посмотрели на карту. Река разбивается на два рукава. По какому идти? Решили по правому, потому что он ближе к холмам.

Река снова делает невообразимые петли. К одному и тому же хол­му подходим по три раза. Напрямую это километра три, а плы­вем час - полтора. Зато на каждом повороте обрыв, поэтому есть надежда найти останки ископаемого животного. Сколько раз мы радостно вскрикивали: бивень! Нет, это бревно, отмытое, отпо­лированное водой. Поднимались вверх по обрывам, осматрива­ли обвалы. Сергей, как на экзамене, бойко рассказывал, объяс­няя причины обвалов.

А бивней всё нет и нет. Нет даже самой маленькой мамонто­вой косточки, даже обломочка. И вот… Глазам не верится, лежит у самой кромки воды зуб мамонта. Ополоснул, протёр, пе­ресчитал пластины. Не самый большой зуб - всего килограмма три с половиной. Вот такими жерновами, которые за всю долгую жизнь мамонта менялись у него шесть раз, животные каждый день перетирали по полтонны растительности!

У следующего обрыва нашли несколько больших, но расщеп­лённых на куски бивней. Затем увидели множество костей. Сре­ди них оказался маленький, прочный, без трещин желтоватый бивень. Наиболее интересные кости собрал в кучу и сфотографировал на память.

Самые ранние известия об ископаемой мамонтовой кости по­явились еще за сотни лет до новой эры. Уже в средние века на реке Воронеже было обнаружено «кладбище» мамонтов. Осно­ватель первой Римской академии Юлий Помпоний Лэт писал в конце XV века: «В Скифии находят змеиные зубы, по виду вроде слоновых клыков, но тяжёлые и твёрдые… Находят их в глубине земли; самих змей нигде не видели. Из них делают горький по­рошок, который принимают с вином или водой, как противо­ядие».

Французский иезуит Филипп Авриль, дважды приезжавший в Россию, сообщал в 1687 году западноевропейским читателям, что с Севера привозят кость, которая похожа на слоновую, но более прочная и белая. По его мнению, это - кость особого рода водоземного зверя, называемого бегемотом. «Персияне и турки… саблю или кинжал с рукоятью из бегемотовой кости предпочитают сабле или кинжалу с серебряною и даже золотою рукоятью».

Смоленский воевода Мусин-Пушкин, работавший прежде в Сибирском приказе, утверждал, что есть в Ледовитом море про­тив устья Колымы остров, где ловят этих бегемотов.

Участник экспедиции Беринга Xаритон Лаптев предполагал, что «сей зверь мамонт есть, мнится, быть и ныне в море Северном на глубоких местах».

В этнографических записках И. Д. Черского читаем: «Кости мамонта в верхнем течении Индигирки (на Оймяконе) называют уогун мога, что означает: водяного быка кости».

В 1692 году русский посол, голландец по происхождению, Еверт Исбрант Идес проезжал через Сибирь в Китай и слышал от своего проводника, что на Енисее, близ Туруханска, нашли тело животного. Аборигены считали: мамонт бивнями проклады­вал себе путь под землёй и там жил. Но как только попадал в песчаный слой, его засыпало, и он задыхался.

Некоторые всерьёз уверяли, будто мамонт - просто боль­шой слон, которому не хватило места в Ноевом ковчеге. Считали, что это - слоны, занесённые во время всемирного потопа и засыпанные землей. Найдя кости и целую ногу, Г. Майдель утверждал: «Я вполне соглашаюсь с мнением академика Шренка, что я имел в обоих случаях дело с принесёнными течением об­ломками». Откуда их могло принести, путешественник не знал.

В 1799 году в устье Лены тунгус Осип Шумахов увидел вытаивающий труп мамонта. Бивни от этого мамонта привёз в Якутск купец Болтунов. От него о мамонте узнал зоолог М. Адамс. Поз­же был сделан первый скелет мамонта, выставленный для обозрения в Петербургской кунсткамере.

Затем труп мамонта нашел охотник эвен Семен Тарабыкин на Берёзовке, правом притоке Колымы. В Зоологическом музее Санкт-Петербурга до сих пор экспонируется чучело этого мамонта. Животное демонстрируется в такой позе, в какой его нашли.

«Охота» на мамонтов продолжается. И каждая находка - от­крытие тайн природы. Теперь известно, что мамонты исчезли де­вять тысяч лет назад. Позже этого срока никаких останков не находили. Какова же причина исчезновения? Сейчас ученые пришли к выводу, что животные погибли не от похолодания. Содержи­мое желудков берёзовского и шандринского мамонтов показы­вает, что климат тогда был примерно таким же. Длинная шерсть свидетельствует о приспособленности животного к холодному климату. Не исключено, что мамонты были более удобным (но медленно растущим) объектом для охоты, чем другие звери, и люди истребили их, как и бизонов, тоже не очень быстроходных животных.

Сейчас учёные выдвинули гипотезу о том, что индийские сло­ны - прямые потомки мамонтов. Борис Сергеевич Русанов при­вёл два довода. У шандринского мамонта обнаружены точно та­кие же желудочные оводы, какие есть у индийских и африкан­ских слонов. Но главное - индийские слонята рождаются с длин­ной шерстью,

…Прямо по курсу на горе увидели собак. В тундре это не ред­кость. Но почему так далеко от воды? И где люди? Может, это одичавшие собаки? Или волки? Недаром река называется Волчья (в переводе с якутского). Подплыли ближе. У серых зверей уши торчком. Всё ясно: песцы.

Когда мы поднимались к ним, они затявкали - отпугивали нас. Три щенка и самка спрятались в норах, а глава семейства бегал по горе и непрерывно тявкал. Мы подошли к норам, он от­бежал недалеко в сторону и продолжал издавать угрожающие звуки, пытаясь увести нас подальше от «домочадцев». Песцы в норах сидели тихо. Но стоило нам прекратить разговор и молча постоять возле нор, как начинался щенячий писк.

Когда мы добрались до очередной базы охотников, то рас­сказали им о семействе песцов, известие их заинтересовало. У этих охотников мы не собирались останавливаться: итак много времени потеряли на «экскурсиях». К тому же надо было пере­секать против ветра довольно широкую в этом месте реку. Но, увидев, что нам машут, конечно, подплыли. Мало ли зачем мы нужны людям в отдалённых местах!

Двое Слепцовых, оба Николаи Николаевичи. Отец и сын. Младший Слепцов совсем юный, с красивым, по-девичьи мило­видным лицом. Окончил восьмилетку, охотником стал. После ар­мии, второй год работает на участке, который раньше был у отца, ушедшего на пенсию.

- Справляешься? - спросил я.

- Справляюсь. Но у меня-то что - только шестьдесят па­стей и сорок капканов. А у отца было около трёхсот различных ловушек! Его участок разбит сейчас на два. А отец один управ­лялся.

Много ли работы у охотников в тундре?! Поставил ловушку, сиди и жди. Нет, это не так просто. Нужно знать, где поставить, что поставить. Надо иметь на учёте «своих» зверей. Сотни раз приходится обходить участок. А здесь не город - сел на такси да поехал. «Такси» здесь не такое скоростное да еще многоно­гое, прожорливое. Всё лето надо запасать «горючее» для такого «такси». Одна упряжка из десяти собак за зиму съедает три тонны рыбы, которую надо самому наловить. Да, кроме того, охотник сдаёт рыбу государству. Так что и летом работы  не меньше.

После чая хозяева попросили сфотографировать их на па­мять. Сын остался в кожаной куртке. Отец переоделся, накинул пиджак, на котором были прикреплены орден Трудового Крас­ного Знамени, орден «Знак Почета», медали. Я стал расспраши­вать Николая Николаевича: за что он получил награды, когда?

- Это - за труд в годы войны, - отвечал ветеран. - Это - за успешную пятилетку. Это… Был я чемпионом-охотником Якутии, ездил в Москву на выставку. Там дали… Несколько раз в Москву ездил.

Старшему Слепцову идёт седьмой десяток. Из них он почти полвека был профессиональным охотником. Работал ещё в те годы, когда никакой техники в тундре не было. Он первым в селе купил мотор к лод­ке. Потом покупал моторы всех новых марок. Сейчас из них, уже отслуживших свой срок, можно музей создать,

По словам Слепцовых, от Чкалова мы прошли сто восемьде­сят километров.

- А как вы считаете расстояние?

- По бачкам. Сколько бачков горючего истратим - отсюда и рассчитываем.

Их участок самый дальний в Бёрёлёхском отделении, дальше начинаются владения Центрального отделения совхоза. Здесь редко кто проплывает.

Река изменила направление, повернула на восток и течёт вдоль возвышенности Джолон. То ли от этой возвышенности реку так назвали, то ли возвышенность по имени реки… Когда пришли сюда первые русские, они переиначили это эвенское на­звание на свой лад - Елонь. И до сих пор река имеет два закре­пившихся названия: чокурдахцы чаще употребляют название Бёрёлёх, русскоустьинцы - Елонь.

Вдоль Джолона река течет сначала почти прямо. Плёс тянет­ся километров пятнадцать. Был сильный попутный ветер, и, вос­пользовавшись таким даром природы, шли под парусом.

Расположились на ночлег, как всегда, в полночь. У подножия холма. На горизонте небо было чистым, и солнце катилось по земле, немного утопая раскалённым диском в податливой тунд­ре. Скоро закончится полярный день.

Я нечаянно наступил на весло, оно хрустнуло. Сломал? Взял в руки: покрыто ледяной коркой. Мороз! Тут заметил, что трава покрылась инеем и листочки призрачно блестят под неяр­кими лучами. Укладываясь спать, я предсказал на завтра хоро­шую погоду.

Плохой из меня синоптик. Меня оправдывает лишь то, что вообще предсказывать погоду для приморских мест - самое неблагодарное  дело. Утром прошёл снежный заряд. После него полил дождь. И снова повалил снег… Так целый день. А мы гребли, гребли… Ничего и никого не видно, всё живое попряталось. Из байдарки даже вылезать не хотелось. На наше счастье попался заброшенный рыбацкий стан. Захламлённая, но в приличном состоянии избушка, остатки сарая, пошедшего, ви­димо, на топливо, старые сети, разная полусгнившая хозяйская утварь, огромные оленьи рога… И дневник какого-то охотника, который почти каждый день записывал три-четыре строки о своем житье-бытье:

«Мы с речки Джолон пошли к морю. 26 августа я переноче­вал в Оголохе около берега, а Саша переночевал в другом ме­сте и утром пришёл ко мне.

27. Прибыли в Оголох. Я убил 2 диких оленей.

Приехали к озеру Омук и переночевали. Сегодня побыва­ли в стаде Атабыйа. Они оставили одного тугута, которого мы убили.

Прибыли в Эджигановку. Днем поставили сети. Поймали мелочь, отдали собакам. Вечер был ветреным, сети кое-как по­ставили.

30. Сделал восемь корчаг.

1 (сентября - А.П.). Со стана Алыы приехали в Гусиный.

2. Поставили рыбацкие снасти. Убил 2 диких оленей…»

- Всё. Я больше не могу, - сдался я. - Сегодня устроимся на ночлег пораньше.

Сергей с недоумением уставился на меня.

- Тебе хорошо: ты в ватнике и плаще, а я весь до ниточки промок и продрог окончательно, - пояснил я причину несоблю­дения режима движения.

Костёр мы разводили с расчётом на штормовую погоду, под непрерывными атаками снежных зарядов. Когда запылали два крупных лиственничных бревна, я снял с себя всю верхнюю мок­рую одежду, нижнее бельё оставил сушиться на теле. От одеж­ды, от нас шёл пар, но зуб на зуб не попадал, пока не приняли лекарство от всех простуд - крепкий чай.

Утром всё было покрыто корочкой льда. Вновь налетали на нас устрашающие лохматые тучи со снежными или дождевыми бородами, развевающимися над тундрой. Эти арктические Чер­номоры распугали всё живое. В этих местах, по словам здешних жителей, встречаются стерхи. Но какой же стерх рискнет под­няться в воздух в такую круговерть, когда даже самые малые птахи попрятались в кустах и кочках.

К вечеру вдруг стихло. И в остекленевшей тишине всё живое заше­велилось. К воде выскакивали из кустов зайцы. Они подпускали к себе совсем близко - метров на двадцать. Зайцев много: на каждые двести - триста метров пара, а то и две. Потом увиде­ли, как переплывал реку песец. Хвост на плаву длинный-длинный. Поднажали на вёсла, но песец успел выпрыгнуть на берег. Про­шли поворот - песец сидит на берегу, словно поджидает нас, чтобы подразнить. Разлёгся на траве, подпустил почти вплотную. Затем песец отбежал немного дальше по берегу реки и вновь лёг, поджидает. А может, он болен? Известны случаи, когда песцы, заболевая, подходят к человеческому жилью, будто ища защиты. Песец никак не уходил за ивняковую полосу. Только потом мы догадались, в чём дело. Впереди среди кустов заметили другого песца, молча пробирающегося сквозь заросли. Самец защищал самку, привлекая внимание к себе.

Опять русло раздвоилось. Поплыли по тому,  которое уже. Вода здесь почти стоячая.

- Гусь, - показав вперёд, прошептал Сергей.

В душе охотника всё перевернулось, я был не против подстрелить на ужин, но…

- Гагара, - поправил я разочарованно.

Когда до птицы оставалось метров двести, она не улетела, как обычно  поступали  её сородичи, а  нырнула.  Нырнула надолго. Мы не спеша проплыли метров триста, оглядывались, а гагары всё не было. Мы подумали, что она спряталась от нас, вынырнула где-нибудь сре­ди коряг возле берега. Но она вдруг появилась впереди нас на таком  же  удалении. Вела себя вроде  бы  спокойно, но вновь нырнула и опять появилась метров через триста. Подранок, не может улететь, решили мы. Гагара раз за разом ныряла, сохраняя дистанцию. Наконец птица исчезла. Мы проплыли с полки­лометра, её не было. Стали гадать, где она вынырнула: в виске, возле берега? А гагара как ни в чём не бывало опять появилась впереди нас. Так продолжалось километров пять. Потом птица поднялась в воздух и, дразня нас, так низко пролетела над бай­даркой, что было слышно, как её сильное тело рассекает упругий воздух. Очевидно,  птица уводила нас от гнездовья - обычное дело, если есть птенцы. Удивитель­ные способности у гагары нырять. Вспомнились слова косухинского рыбака о том, что гагара никогда не попадает в сети. Уди­вительна у гагары и перьевая защита. Практически её невозмож­но застрелить спереди зарядом дроби. Дробинки отскакивают, как от брони. Охотники утверждают также, что гагара успевает заметить вспышку выстрела и нырнуть в воду. Однажды был свидетелем варварского нападения с позволения сказать охотников на гагару. На трёх лодках плавали вокруг неё, минут пятнадцать палили из всех ружей, пока не притомились. К счастью, гагара осталась жива.

Справа - приток. Поднялись на холм взглянуть на окрестно­сти. Вот он  Чокурдах. Напрямую километров семь. Но мы точ­но знаем, что отсюда по воде тридцать пять километров. Здесь в Бёрёлёх вливается индигирская вода. Сначала встречное те­чение не было заметно. Но затем пришлось грести энергичнее. И только к вечеру выплыли в главное русло Индигирки. Посё­лок был совсем рядом, чуть выше по течению. Но мы решили в последний раз заночевать в палатке.

Возле Чокурдаха гораздо теплее. И мы, пройдя за четверо суток более четырёх с половиной сотен километров, считали возможным наградить себя хорошим отдыхом и устроили «бан­ный» день. Искупались в быстрой студёной Индигирке. Как прият­но на время расслабить мышцы и, забыв про всё на свете, не­стись с этой огромной колышущейся массой воды, чувствовать себя с ней одним целым!

                        УТРО БОЛЬШОГО ДНЯ

…Сосед, узнав о моём возвращении, пришёл посмот­реть на загар. Потом потрогал окрепшие бицепсы и заметил:

- Все-таки на Кавказ ездили, а говорили…

Что ж, я не против приравнять путешествие по Индигирке к штурму горной вершины или к плаванию по самому синему Черному морю.

«Сломай дом, построй корабль», гласит древ­няя пословица. Столь же древняя и тяга к путешествиям. Десятки, сотни, а тем более тысячи лет назад люди, путешествуя по белу свету, что-то открывали. Сейчас на земном шаре нет белых пятен. Всё от­крыто. Но каждый человек открывает Америку за­ново, по-своему. И находит в этом особое наслаждение. И не надо его укорять за это, когда он ставит эти открытия-путешествия на первое место в своих бытовых приоритетах. Ведь если по­верить раз и навсегда открытому, то новых откры­тий никогда не было бы. Человек открывает не только мир для себя, но и себя в этом древнем мире.

Посетивший почти все интересные уголки писатель Н. Михайлов на вопрос, зачем ездить, отвечал: «Ездить, чтобы видеть, как мир в руках людей меняется во времени».

Мир на берегах Индигирки меняется с поразительной быстротой.

Один из путешественников девятнадцатого века после посещения Якутии писал: «И теперь в моей памяти все еще проносятся картины жизни в этом крае уны­ния, крае без прошедшего и будущего, жизни, ли­шенной надежды… Мысль замерла, чувства остыли, нет даже страдания, а есть только ноющая грусть, тихая, неотвязная, от которой пропадает даже охота отделаться»…  Другой исследователь Якутии, чело­век сравнительно прогрессивных взглядов, М. Геденштром, сочувствуя коренному населению, иск­ренне призывал не давать забитым народам про­свещение: «Просветившись, они тем еще более были бы несчастнее, что не могли бы оставить зем­ли своей для приискания лучшей».

Сейчас якуты, эвены, эвенки, чукчи, «просветившись», не ищут лучшей земли. С помощью русских, украинцев, других народов страны они преобразовали свой край. Здесь появились совре­менные поселки, предприятия, хозяйства, наладилась новая жизнь, причём за очень короткий срок…

И всё же это только первые шаги огромных преобразований, это - утро большого дня.

Говоря о преобразованиях, нельзя не отметить и существующих проблем. Многое зависит прежде всего от специфики Севера. В повседневной нелёгкой борьбе с этими проблемами и мужает человек.

…Через несколько месяцев после путешествия в Якутск из далёкой американской Калифорнии пришло письмо от профессо­ра Дж. Мейджора. В нём, в частности, говорилось:

«Усть-Нера очень напомнила нам Уайт-Хорс на Юконе, кото­рый не так сер, как большинство аляскинских городов… Мы со­вершили двухдневную поездку в Артык. Затем на Ольчанский перевал с альпийской растительностью, на катере вниз по Инди­гирке - к крутым остепнённым склонам, в хозяйство, где в тепли­цах выращивают прекрасные огурцы, помидоры. Выращивание свежих овощей на месте имеет большое значение. Это контра­стирует с  практикой  нефтяных  компаний  на  Северном склоне Аляски, куда все свежие продукты доставляются по воздуху и где совсем не строят постоянных поселков. Жители, как нам по­казалось, считают Усть-Неру своим домом,   а   не   временным местом жительства. Я желаю каждому, кто пытается мудро использовать природные ресурсы Аляски, посмотреть Усть-Неру».

Сергей Обручев, немало повидавший в своих путешествиях, отме­тил: «Из всех рек, которые мне приходилось проплывать, Инди­гирка самая мрачная и страшная по своей мощи и стремительности».

Но этим река не отталкивает от себя, а скорее притягивает, усиливает интерес к этому краю, где сконцентрированы уникальнейшие явления природы. И чем дальше отодвигается в прошлое индигирское путешествие от быстротекущего сегодняш­него времени, тем сильнее его неповторимость и значимость для меня.

…В этом крае свирепых холодов людей прежде всего согре­вают люди, теплота их сердец, участие, взаимопомощь. Без это­го никогда не наступило бы утро большого ясного дня.

Сейчас, сорок лет спустя, я понимаю, что в 1970-е годы я был слишком оптимистичен и к тому же заштампован советской пропагандой. Относительно коренного населения Крайнего Севера жизнь показала иной вектор развития, более естественный для цивилизованного общества. Всё-таки некоторые местные жители покидают родные края. Именно для того, чтобы найти себя в развивающемся мире, чтобы удовлетворить свои амбиции и желания в профессиях, которые выходят за рамки возможностей проживания на трудных, бездорожных и по-прежнему ещё не до конца освоенных территориях. Получив специальное образование (высшее или среднее) и  пожив в городе, трудно затем решиться «запереть» себя в глухом населённом пункте, всё ещё отрезанном от современного образа жизни.

С одной стороны, это естественный процесс: сельское население во всём мире неумолимо сокращается. С другой, - чтобы молодёжь оседала в родных краях, надо предоставить ей возможности, соответствующие новым требованиям: в культуре, информации, бизнесе, связи с миром. А это всё ещё не везде возможно. И дело не только в исключительных природных условиях. Технически, инфраструктурно эти края отстают от «материковых» регионов страны. Если мы замечаем разницу в уровне развития столицы, других городов-миллионников и районов даже в нескольких километрах от этих мегаполисов, то что уж говорить о Крайнем Севере. Даже в двадцать первом веке. Страна получает от Якутии алмазы и золото, олово и сурьму, другие очень ценные редкие элементы, уголь, рыбу, пушнину, однако прирастаемое богатство далеко не всегда поднимает жизненный (в более широком смысле, чем просто денежный)  уровень именно тех мест, где всё это добывают, заготавливают.

Более того освоение природных кладовых зачастую несёт угрозу и для природы в целом, и для отдельных отраслей, и, конечно же, для населения. Проехал по тундре трактор - по этому следу стала вытаивать вечная мерзлота, началась эрозия почвы. Перекопали гектары горных полигонов - и здесь тоже нарушено природное равновесие, уменьшается кормовая база для домашних и диких животных, сокращается малая родина,  порой её просто лишаются. А спуски технической воды? Что бы ни говорили о защитных дамбах и тому подобных сооружениях, вредные вещества проникают в горные ручьи, озёра. Там тоже начинает гибнуть всё живое. По крайней мере, флора и фауна беднеют. А для восстановления прежних условий понадобятся десятки, а то и сотни лет. Если вообще после вмешательства человека «с лопатой» ещё что-то прежнее восстановимо. Так что для коренных жителей Крайнего Севера, которые исстари занимаются скотоводством, охотой, рыболовством, технический прогресс, освоение природы зачастую это катастрофа.

Есть  и другая проблема, особенно остро затрагивающая переселенцев с «материка». Эффективность добычи полезных ископаемых неизменно падает. Подземные запасы  не бесконечны. Рано или поздно все месторождения истощаются.  Прекращается добыча. Вслед за этим умирают населённые пункты. Если кто-то скажет, что это бедствие появилось в 1990-е годы, в связи с реформами, не верьте этому. Умирающие или уже умершие посёлки я видел намного раньше. Помню, ещё в середине 1970-х годов ехал по зимнику через Верхоянский хребет. И вдруг фары грузовика выхватили из снежного склона большой посёлок, прилепившийся к скале. Жуткое впечатление увидеть это мёртвое скопище изб. Было золото - жили, не стало - люди ушли.

А сколько заброшенных мест на Алдане, с которого началась золотая лихорадка в советской стране! Где «золото мыли в горах», добывали слюду и кое-что ещё - я видел там пустыри как после ковровой бомбёжки. В отличие от Крайнего Севера здесь есть куда увозить дома (хотя бы на дрова) и впечатление фатального конца ещё сильнее.

Я описывал индигирские прииски, посёлки золотодобытчиков такими, какими они были в те годы. Посмотрел сейчас по интернету: от некоторых даже названий не осталось. То есть не только крупные предприятия, но даже более мобильные старательские артели не смогли там выжить и подхватить эстафету освоения Севера. Но там жили люди! Работали! Создавали валютную базу страны, а значит укрепляли промышленность, обороноспособность и обеспечивали население продуктами, потому что только на золото Советский Союз, с его технической недоразвитостью, мог купить современную технику, электронику и пшеницу у «загнивающего» Запада. И я, внося кое-какие изменения в текст этой редакции книги,  не захотел выбрасывать правдивые зарисовки тех лет и притушёвывать свои оптимистические эмоции по поводу освоения Севера. Да, много и многих уже там нет, но всё это было, всё это давалось нелегко, честь и слава тем, кто там жил и выживал вопреки всему - жесточайшим природным и политическим условиям. Даже если они туда ехали не «за туманом и за запахом тайги», а за конкретными большими деньгами, недоступными на «материке», даже если они оказывались там на вечном поселении не по своей воле, а в продолжение ГУЛАГа.

Когда мы плыли по индигирскому краю, я еще не знал и не мог предположить, что мой случайный попутчик  Сергей Говорушко станет весьма известным в своей географической сфере учёным. Он по-прежнему живёт во Владивостоке, работает в местном академическом Институте географии. Доктор наук. Читает лекции. Написал несколько очень важных книг о взаимодействии человека и окружающей среды. Издал за рубежом великолепный, очень информативный, красочный альбом. И, насколько я знаю, в его планах новые книги. Они нужны не только тем, кто любит природу, но и тем, кто её не любит, а просто использует для своих промышленных  и иных деловых целей. Эти  книги - предупреждение, что будет с нами и окружающим миром, если не будем заботиться о защите казалось бы всесильной, но такой беззащитной перед человеческим «бульдозером» природе.

Сейчас в Якутии появляются новые места, куда приходят горнопромышленники, транспортники, строители. Начинают добывать и такие полезные ископаемые, о которых тогда только шёл прогнозный разговор: нефть, газ…  До самых отдалённых районов доберётся железная дорога. Уж до верховья Индигирки - это точно. И осуществится мечта многих покори телей этих отдалённых мест - будет же, в конце концов, проложен надёжный сухопутный путь до Чукотки и Аляски. Лишь бы, осуществляя громадьё планов, не забывали о тех «маленьких» людях, что живут на этой суровой земле сотни, а то и тысячи лет. Лишь бы не вымирали они как юкагиры в старину и стерхи в наше время. Принося туда цивилизацию, не приносите смертельные болезни. Природа на Земле вообще ранима, а на Крайнем Севере - тем более.

 

 

См. также:

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть первая: теплоходом - из Якутска в Хандыгу, на грузовиках - из Хандыги в Оймякон.Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”,  книга о путешествии по восточной Якутии. Часть вторая: из Оймякона в Усть-Неру на байдарке.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть третья: Усть-Нера и ее окрестности.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть четвертая: на байдарке из Усть-Неры до Момских порогов.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть пятая: через Момские пороги - по воздуху, на байдарке из Хону в Дружину.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть шестая: из Дружины в Чокурдах на «Заре».

Write a comment