Разделы

Архив сайта

Ссылки


Страницы

Новые публикации

Управление

Оймяконский меридиан

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. 

Часть пятая: через Момские пороги - по воздуху, на байдарке из Хону в Дружину.

НА ПОЛЯРНОМ КРУГЕ

Момская церковь

Момская церковь… Так на старинных картах обо­значалось это место. Здесь стояли церковь да несколько якутских юрт. Место столь труднодоступ­ное (и зимой, и летом) и столь малолюдное, что даже в ссылку сюда не направляли.

Сейчас здесь центр Момского района - село Хонуу.

С вертолёта село довольно невзрачное. Какое-то раскиданное, без единого плана, нет ярко выраженной центральной улицы, площади. Там - дом с усадьбой, здесь - два-три дома. Посредине села - заболоченные старицы.

Это с воздуха. На земле эта разбросанность не так ощутима и компенсируется некоторой живописностью. Красива гора, подступающая к селу с севе­ра. Её называют Ю-гора, так как на тёмно-зелёном лесистом склоне светлый степной участок образует букву «Ю». Еще более экзотичен вид в противопо­ложную от села сторону, на цепь хребта Черского. До неё далеко - километров семьдесят, но тем привлекательнее призрачная синева гор.

Хонуу - центр сельскохозяйственного района. Самые весомые и доходные отрасли - оленеводство и охота. Разводят также крупный рогатый скот и лисиц.

Одна из самых серьёзных проблем - традиционная для этих мест: как и чем удержать молодежь. Она уходит в города. Быть оленеводом - традиционное занятие северян, но придётся жить вдали даже от родного села, не говоря уж от более развитых и благоустроенных населённых пунктов.

Еще одна проблема - разобщенность сёл. Круп­ные, полноводные реки, через которые нет ни одного моста, горы, огромные расстояния от села до села создают трудности для хозяйственных и культурных связей, для оказания медицинской помощи.

Но, пожалуй, самая главная проблема - завоз грузов. Мом­ский район, как никакой другой в Якутии, удалён от надёжных путей сообщения. Автомобильной дороги нет, даже обычный для этих мест зимник сюда не пробьёшь - из-за своенравных порогов на Индигирке и труднопреодолимых гор. Вся надежда - на воду. Но до Хонуу, как го­ворят водники, нет гарантированного судоходного пути. Сверху, от Усть-Неры не проплывёшь, из-за тех же порогов. На судах пытаются пройти снизу, со стороны устья, от Ледовитого океана. Но на не­которых перекатах глубина достигает только девяноста сантимет­ров. Практически суда могут подняться до Хонуу лишь в весенний паводок. А он в лучшем случае длится недели три. Поэтому всё зависит от милости природы, да расторопности и смелости речников: успеют завезти по высокой воде - район обеспечен на весь год. Конечно, есть самолёты, но не все грузы на них можно доставить, да и дороговато это. Не повезёшь же по воздуху стройматериалы. Вот если бы наша промышленность освоила производство мощных дирижаблей, то можно было бы тяжёлые грузы доставлять и по воздуху. Но не освоила. Несмотря на конкретные предложения и технические разработки.

Первый сухопутный самолёт - Ли2 в Хонуу посадил в 1951 году известный лётчик-якут Валериан Кузьмин. Наземной техники тогда не было, и, чтобы принимать такие самолёты, уст­роили субботник, засыпали ямы гравием, расчистили луг от ко­чек. Первый грузовик в совхозе появился в 1959 году. Это была премия Всесоюзной выставки достижений народного хозяйства за успехи в оленеводстве. Годом позже прибыли тракторы. А до этого все грузы перевозили на быках, лошадях, оленях.

Каждый новый трактор или автомобиль, чтобы попасть в Хо­нуу, должен преодолеть не только тысячи километров по же­лезной дороге, но и тысячи километров по воде до ближайшей пристани и ещё тысячи километров по зимнику. Чаще всего пытались проложить зимник по Индигирке. Но Момские пороги опасны даже зимой. Опасны они потому, что во льду образуется мно­жество пустот и грузовик может провалиться в ледяную «преис­поднюю». Вот почему машины идут порой более дальним пу­тем - через горные перевалы.

Село Хонуу стоит давно. Кто основал его? Первым капи­тальным строением здесь, вероятнее всего, был острог. В 1650 году якутский воевода Д. А. Францбеков упоминал о Моме как о месте, куда посылали служилых людей на «пере­мену». Значит, острог для сбора ясака возник по крайней мере на год раньше. С кого же собирали ясак? В окрестностях жили главным образом ламуты (эвены) и юкагиры. Но эвены постоян­ных жилищ себе не строили, кочевали со стадами оленей. А юка­гиры, занимавшиеся большей частью охотой и рыбной ловлей, хотя и были осёдлыми, но всё же в зависимости от обилия или недостатка зверья и рыбы легко снимались с места.

Якуты пересекли цепь хребта Черского уже после появле­ния здесь русских казаков. Устье Момы было одним из самых удобных мест для заселения: широкая долина, обилие лугов для выпаса лошадей, рядом леса. Кстати, название река получила за то, что в половодье она размывает берега и уносит обрушиваю­щиеся деревья (Мома в переводе с эвенского - «лесосплав­ная»).

Жителей здесь, конечно, было немного, но православная церковь, стремившаяся распространить свое влияние на всех ко­ренных жителей-язычников, не могла быть удовлетворена эпизо­дическими наездами сюда священника из Зашиверска. Или в XVIII веке, или в начале XIX века здесь построили Николаевскую церковь, сюда прислали священника.

Место, где стоит село, ровное, как поле. Лишь старицы кое-где прорезали его. И, видимо, не случайно село так и называет­ся - Хонуу, что по-якутски означает «поле». Правда, как ут­верждают старожилы, поле постепенно зарастает кустарником. Поднимаются возле села и лиственницы. Но они растут медлен­нее, чем поднимаются здания в новом микрорайоне Хонуу. Как ни трудно сюда завозить строительные материалы, село росло и вширь и ввысь.

Далеко до западных границ страны от села Хонуу. Но и здесь неожиданно встретился я со следами Второй мировой войны. Когда говорят, что эта война прошла через каждый дом нашего многонационального государства, то это утверждение остаётся, хотя и абсолютно правильным, но несколько декларативным, пока не встретишься с конкретными следами этой войны. В центре села стоит пирамида с красной звездой: надмогильный памятник. Но могилы здесь нет. Надпись свидетельствует, что командир взво­да лейтенант Максим Дмитриевич Черёмкин погиб за освобож­дение деревни Куликово Липецкой области… Как далека липец­кая деревня Куликово от якутского села Хонуу… И как они близки!

Здравствуй, Заполярье!

Окно гостиницы выходит на север, и вечерне-утренняя огненная заря мешает спать. Вечер тянется невыносимо долго. От пожара в небесах в душе какая-то тревога. Заснул, когда золотой диск солнца приподнялся над Ю-горой.

С утра жарко, но загорать некогда. Надо обследовать подход к Индигирке. Хонуу, по якутской традиции, стоит довольно далеко от реки. До ближайшей протоки оказалось километра три. Пошёл на разведку.

Лодочная станция. Возле одной лодки - люди.

- Плыть собираетесь? - спросил я молодого якута.

- Однако, надо, - охотно откликнулся он на мой вопрос. Возле лодки кроме него находились его жена и трое детей, один из них грудной.

- С такими малышами не боитесь по Индигирке плыть?

- А чего бояться? Наша река, с детства знаем. Не простая она, остерегаться надо, но и бояться - зачем?

- На сенокос? Или так - на прогулку?

- За ягодой. Хорошие тут есть места, километрах в два­дцати.

- Горючего хватит? Бачок-то маловат… Да и  вдруг мотор откажет?

- А вот хочу у Иннокентия взять. И бачки, и мотор. Мой-то старый. Помоги перетащить. Тебя как зовут? Меня Афоня.

Вдвоём перенесли с другой лодки и мотор, и бачки.

- Ну, спасибо. Одному долго бы пришлось мучиться. Ты тоже собираешься плыть? Куда?

- В Дружину. Плавал туда?

- В Дружину?! На самолёте летал. По воде - далеко, неза­чем было. Ну, счастливо доплыть!

Путь до протоки разведан, все дела в Хонуу сделаны. Оста­ётся лишь одно - ждать самолёта, на котором прилетит моя жена. По расписанию самолёт должен прибыть до обеда. Но его всё нет и нет. На все вопросы диспетчер отвечает одной фразой:

- Ждите. Погода пока нелётная.

Вообще-то, солнечно, ни одной хмурой тучи. Но самолёт летит издалека, к тому же с промежуточной посадкой - где-то и не распогодилось.

Отправился бродить по окрестностям аэродрома. Нашёл го­лубику. Зрелая, сладкая. Набрал подберёзовиков. А самое инте­ресное - впервые увидел лиственницу с жёлтыми, словно из воска, шишками. Ветка лиственницы и грибы - неплохой пода­рок для встречи.

Только вечером прибыл самолёт из Якутска. Не мешкая, собрали рюкза­ки и - на Индигирку. Подошли к крайнему дому - навстречу Афоня с семейством.

- Удачно съездили?

- Да, - ответил Афоня, показывая ведро, полное голубики. - Давайте помогу.

Он отправил домой жену с детьми, к кому-то сбегал, и через несколько минут мы уже погрузились в машину. В обратный путь Афоня не торопился.

- Посмотрю, что это у вас за лодка такая: в рюкзаке носите. Я таких не видел.

Когда до полуночи оставалось часа полтора, в третий раз за эту навигацию брезентина «подняла паруса», и мы взяли курс на север. Афоня всё махал нам вслед и что-то кричал, но мы уже не слышали. Нас окружила шумящая, шуршащая, бурлящая Индигирка. Впрочем, она здесь гораздо спокойнее, чем там, выше порогов. Просто я отвык от неё за неделю тебюляхско-момского путешествия.

Индигирка возле Хонуу (это я видел с вертолёта) разделена на множество рукавов. Такого обилия проток, островов не было в верховье. А ширина - такой ширины тоже ещё не было. Течёт величаво. Уровень воды высокий. И, кажется, плыви, куда хо­чешь. Но вдруг посреди этого обилия воды мы сели на мель! Наткнулись на осерёдок. С мели снялись благополучно. Но ре­шили держать курс только по створным знакам, на которые обычно ориентируются капитаны речных судов. Благо мы вышли на участок регулируемого судоходства. А остального и бояться нечего. Впрочем, это мне, бывалому индигирцу, а како­во моей спутнице? О её впечатлениях можно судить по днев­нику.

«Перекат - это страшно. Казалось бы, наоборот, ведь мел­ко, весло достает до гальки. Но такая волна - вот-вот перевер­нет нас. А чуть дальше уже глубина…»

«Теперь, когда известен норов реки, появился интерес к ней. Даже не хочется тратить время на ночевку, ужин».

«Прихожу в себя после долгого скрюченного состояния, раз­били палатку, разожгли костер. На песчаном острове много за­сохших чозений. Но даже мертвые они прекрасны, какие-то неж­ные, загадочные… И не хочется ломать и сжигать в огне их вет­ви-руки…»

Хотя проплыли мы всего километров пятнадцать, но уже на­ступала полночь, и за прижимом на крупном песчаном острове встали на ночлег. Прикинули по карте - получается, что здесь проходит Полярный круг. И тем не менее, жена здесь искупалась - и для бодрости тела после многочасового перелёта и долгого скрюченного сидения в байдарке, и для того, чтобы задобрить норовистую реку, так сказать подружиться с ней.

Утром дул встречный сильный ветер, но всё же скорость раз­вили неплохую. Вдвоём плыть лучше. Устойчивее байдарка про­тив ветра, скорость больше. Правда, несколько теряется её маневренность.

Итак, мы уже в Заполярье. Но всё так же по обоим берегам Индигирки высятся горы, растут лиственницы и тополя, так же неудержимо бежит к океану река, с безоблачного неба светит яркое солнце. Заполярье… Огромная часть страны, отделённая не только невидимой чертой Полярного круга, но и нашим во­ображением от всего привычного, среднеширотного. Здесь на­чинается край менее известный, таинственный.

По левому берегу, один сменяя другой, возвышаются скали­стые утёсы. На одном участке реки видели подряд три каменных столба с плоскими площадками наверху, на которых обоснова­лись семейства пернатых хищников - ястребов. Взрослые ястребы летали вверху, а на каждом столбе сидело по два едва оперившихся птенца.

На обрыве мелькнул красный куст. Причалили. У воды по­лоска суши только для ступней. Вверх - крутой сланцевый склон. Непрочный, осыпающийся. Уму непостижимо, как на нём удерживаются деревья и кусты смородины! Одной рукой обвил куст и держу ведёрко, другой рву спелую ягоду. Как ни хоте­лось побольше набрать ягод, такая эквилибристика быстро надоела, да и опасна, и мы отчалили, не наполнив ведро.

Над нами, наискось пересекая долину Индигирки, пролетел самолёт. Вскоре он уже летел обратно в Хонуу. Значит, близко село. На сотни километров до самого Абыйского района здесь только одно село - Кулун-Елбют.

Стали держаться левого берега, чтобы не проплыть мимо. Интересно посмотреть очередной населённый пункт, ещё более отдалённый. К тому же, торопливо собравшись вчера в путь, мы оказались без хлеба. Только здесь можно запастись им.

На невысоком обрыве - старуха и две девочки. Все с удоч­ками. Никаких построек не видно, но чутьё подсказывало мне, что село где-то рядом. Мы пристали, и рыбачки, невозмутимо продолжавшие внимательно следить за поплавками, хотя клёва никакого не было, подтвердили, что село за лесом, у горы.

Кулун-Елбют оказался большим селом, с добротными руб­леными домами. На улице ни души. Это и понятно: здесь живут в основном оленеводы, а летом они со стадами уходят на даль­ние высокогорные пастбища. Остальные заняты сенокосом.

Растерянно смотрю по сторонам: у кого спросить? С другой стороны села шли девушки в полуспортивной одежде. То ли с сенокоса, то ли с фермы. Спросил про магазин. Оказалось, что сегодня воскресенье, он закрыт. Девушки посоветовали попросить хлеба прямо в пекарне и указали на дом, стоявший непода­леку.

Стучал - никого. Из соседнего дома вышла молодая дород­ная женщина.

- Вы не в пекарне работаете?

- Нет. А вам что надо? Хлеба? Подождите.

Вернулась из дома с буханкой пышного белого хлеба.

- Вот есть одна, возьмите… Да вы что?! Какие деньги! - Она возмущённо махнула рукой и скрылась за дверью…

Я пошёл к реке по селу, чистому и такому тихому, словно здесь и вправду кто умер. А про смерть вспомнил только пото­му, что название села по-якутски означает «жеребёнок умер». Еще в Хонуу мне рассказывали историю этого названия.

Раньше на этом месте жили только богатые. У них были боль­шие табуны лошадей. И каждое лето они проводили националь­ные праздники. К столбам сэргэ привязывали самых жирных жеребят, закалывали их. Делали большой костёр, жари­ли жеребятину. Так с тех давних пор это место в память о жерт­воприношениях и называлось - Кулун-Елбют.

Это же самое село люди называют и иначе: Талгыс, Орто-Дойду, Сайды, Туругурдун. Туругурдун - название первого созданного здесь колхоза. В этом названии ощущается дыхание той горячей, призывной эпохи - «Да здравствует». После укруп­нения колхозов появилось новое название - Сайды («Развитие»). Это название до сих пор одно из самых употребительных. Орто-Дойду - название отделения совхоза, буквально - «средний мир». Напомню, что по якутскому народному эпосу олонхо Все­ленная делится на Верхний мир, Средний и Нижний, что условно соответствует нашим понятиям: «воздух», «земля» и «подземное царство». Но всё-таки официальное название - «жеребёнок умер» (Кулун-Елбют).

Недалеко от села у самой Индигирки стоит высокий утёс. Его называют Кубалах - «Лебединый». С этим названием связывают такую легенду.

Жил когда-то в этих местах скупой князец. У него была кра­сивая дочь. И решил он её отдать в жены за самый большой калым. Приезжали женихи из ближайших сел, но не смогли сво­им калымом удовлетворить запросы отца и получали отказ. При­ехал издалека жених, знатный и богатый. Но был он очень стар: уже две жены похоронил. Решил он в третий раз жениться. Князец, видя, какое к нему привалило счастье, набавил калым, а старик всё равно согласился. Назначили день свадьбы, со всей округи стали съезжаться гости.

Но дочь не хотела выходить замуж за этого старика. Она лю­била слугу отца, бедного, но красивого и храброго юношу. Де­вушка попросила не выдавать её замуж за богача. Но отец был неумолим. И тогда влюблённые ночью, накануне свадьбы, бежа­ли в горы. Утром их начали искать и обнаружили на вершине утё­са. Девушка и юноша, крепко обнявшись, пели. Да так чудесно пели, что их преследователи заслушались и забыли, зачем они прибыли сюда. Три дня пели влюблённые. О любви, о свободе. А потом попросили духа гор дать им свободу, чтобы они смогли сохранить свою любовь. Дух услышал их просьбу и превратил в белых лебедей. И они улетели.

С тех пор на озере, что раскинулось под утёсом Кубалах, каждую весну и осень садятся пролетающие лебеди. И люди ни­когда не стреляли в них. Потому что среди этих лебедей могли быть и те двое влюблённых…

Когда в селе был организован первый колхоз, то не было ни одного современного типа дома - рубленого, с двухскатной крышей. Только плоскокрышные юрты. Колхозники решили строиться, но никто не умел делать дома по-новому. Среди эвенов вообще не было плотников. Первые дома эвенам поставил плотник-якут, прибыв­ший из райцентра. А теперь, конечно, здесь уже нет ни одного жилого дома с плоской, покрытой дёрном крышей, что и называют юртами.

Изменения коснулись не только внешнего облика здешних сел. Перемены гораздо более глубокие. Среди эве­нов, которых во всей стране насчитывается менее десяти тысяч (они живут кроме Якутии ещё и в Магаданской области, Хабаров­ском крае и на Камчатке), появились литераторы, учёные, хозяйственные деятели.

Здесь родился и вырос зачинатель эвенской литературы Ни­колай Саввич Тарабукин. Сын бедняка-охотника, кочевав­шего в горах Индигирского края, он сначала учился в Верхоянской (одной из старейших в Якутии) школе, затем в партшколе в Якутске. Отсюда его направили в Ленинград, в Ин­ститут народов Севера. Там он слушал лекции известного этно­графа, знатока малых народов Крайнего Севера, некогда отбывавшего ссылку на Колыме за революционную деятельность В. Г. Богораза-Тана. Тарабукин принял участие в создании пись­менности для своего народа и в подготовке первой эвенской учебной литературы.

Живя даже в крупных культурных центрах страны, Тарабукин, тем не менее, душой и сердцем оставался с родным краем. И ко­гда в 1945 году его пригласил на работу Якутский институт язы­ка, литературы и истории, Николай Саввич отказался от заманчивого предложения и вернулся в Момский район. До самой смер­ти (1950 год) он работал в Красном чуме бывшего колхоза име­ни Ворошилова родного Эселяхского («Медвежьего») наслега.

Со смертью Тарабукина не иссякла эвенская литература. В Якутии хорошо известны имена Платона Ламутского (Степанова) и Василия Лебедева.

Чтобы подчеркнуть, какой преодолен эвенами гигантский ис­торический барьер, напомню о двух фактах: ещё в начале ХХ века они жили родовым строем, первая средняя школа Момского района сделала первый выпуск десятиклассников (пять человек) лишь в 1954 году…

И снова в путь. Мы наметили: дойдём до Верблюда и зано­чуем. Верблюдом мы окрестили береговые скалы, издали похожие на двугорбого обитателя пустынь. Встречались нам и скалы, похожие на склонённые к воде гривастые головы лошадей. Целый каменный табун припал к холодным водам Индигирки.

Заночевали на низком песчано-галечном острове. Байдарку ос­тавили на мели. Утром она оказалась в нескольких метрах от воды. Уровень падает. Вода стала чище, вновь её цвет приобрел бирюзовый оттенок.

Горы теперь подступили ближе. Выше стали светло-серые скалы. Река течёт одним руслом, но сильно петляет.

На одном из крутых обрывов вновь увидели красные кусты ягод. Но каково было наше удивление, когда обнаружили здесь не только красную смородину, но и малину. Малина - за Поляр­ным кругом! И такая спелая, мягкая, что едва притронешься, как ягоды сами падают в ладонь, оставляя на ней капельки сладкого пахучего сока.

Большая петля. Весь левый берег - сплошные обрывистые скалы. Мрачные и величественные.

- Пожар! - Жена показала на серое облачко, отделившее­ся от каменной стены обрыва.

Похоже на дым. Но как мог возникнуть пожар на безлесном обрыве? Может, дым долетел из леса?

Вот ещё одно облачко родилось на наших глазах и, уноси­мое ветром, полетело над рекой. Да это же пыль! Сверху по­стоянно соскальзывают камни. Прыгая по обрыву, они рождают облака пыли. То и дело вода булькает от их падения. Все четыре-пять километров пути по этой петле нас сопровождала бом­бардировка. Иногда случались и осыпи. И тогда вниз низверга­лась каменная река.

ВЕК МИНУВШИЙ, ВЕК НАСТУПАЮЩИЙ

Якутская Мангазея

Река уже стала поворачивать вправо, а древнего Зашиверска или каких-либо его признаков всё не видно. Вспом­нилась картина Луки Воронина, художника XVIII века, участника экспедиции И. Биллингса: по­зади города должны быть конусообразные вершины. Но правый берег, на котором стоял Зашиверск, низкий, никаких гор на нём нет и в помине.

Промелькнула на берегу пирамида из брёвен. Но где же горы, которые должны быть позади города? Проплыли еще немного, берег стал выше, река уходила теперь влево. Нет, так совсем можно проскочить это место. Останавливаемся. Прочно за­крепляем байдарку. Берём фотоаппарат,  ружьё и идём назад, к пирамиде - единственному следу цивилизации.

До пирамиды прошли километра два (а как быст­ро проскочили их на байдарке). По берегу раскида­ны толстые брёвна. На каждом - железная бирка с выбитыми на них буквами, обозначающими место­нахождения их в сооружении, и порядковый номер. Теперь ясно: здесь грузили на лихтер разобранную зашиверскую церковь, которую перевезли в Новоси­бирск. Здесь и был город Зашиверск.

За прибрежной тальниковой полосой открыва­ется вид унылый. Редкие чахлые лиственницы. Гу­стой ёрник, высокая трава, кое-где пробивается розово-сиреневый Иван-чай, спутник заброшенных мест, да остатки каких-то срубов и два столба. Ни единого сохранившегося здания.

Неужели в этом заболоченном месте и стоял древний город?

Медленно продвигаемся по густой траве. Вдруг нога теряет опору, и я падаю на влажную землю. Ноге больно: она попала в морозобойную трещину. Хорошо, что не сломал. В таком отдалённом месте это стало бы катастрофой.

На вершинах столбов вырезаны бюсты русского землепро­ходца и женщины, олицетворяющей коренное население этого края. Возле этих фигур и стояла церковь - последняя память о Зашиверске. Неподалеку - часть небольшого сооружения без окон, видимо амбара. Осталась дверь. И она странно возвышает­ся над сохранившимися брёвнами, словно приглашая войти в прошлое. Упавший надмогильный крест. Очень тяжёлый, навер­но, из лиственницы. Каждое бревно здесь светло-серое, промытое за сотни лет дождями, выцвеченное солнцем. А трещины - работа мороза, типичное явление на вечной мерзлоте.

Когда мы взглянули на бывший город с другой стороны, сра­зу вспомнили картину Луки Воронина: так вот же эти красивые конусообразные вершины - они стоят на другом берегу реки. Именно отсюда художник делал свои наброски. А река с этого места просто не видна.

На рисунках Воронина было много строений. И вились над ними дымки. Нет сейчас здесь дымков, не пахнет жильём. Нет на заросшей земле даже следа человеческого. И звериного, кстати, тоже нет. Похо­же, что и птиц нет. Тихо, пустынно, жутко, как на заброшенном кладбище. А ведь был здесь шумный город, центр огромного Яно-Индигиро-Колымского края. Правил городничий, имелись земский суд, городская ратуша, отряд солдат. В присутственных местах скрипели перьями писцы…

Кто основал древний Зашиверск? Некоторые ученые предполагали, что Иван Ребров, что именно его отряд, добравшись по морю на кочах, первым достиг берега Индигирки. В челобитной Реб­ров писал царю: «И был я, холоп твой, на той Индигирской но­вой реке, а Собачья тож, 3 годы… И на Индигирской реке я 2 ост­рога поставил… А преж меня на тех тяжелых службах на Янге [Яне - А. П.]  и на Собачье не бывал нихто».

Но отважный мореход не был первым на Индигирке. Извест­ный советский учёный, знаток истории освоения Севера Михаил Белов, анализируя документы, при­шёл к выводу, что Ребров за давностью лет (писал он челобит­ную намного позже описываемых событий) ошибся в дате. Пер­вым достиг Собачьей реки отряд «енисейского служивого чело­века» Постника Иванова Губаря.

Кстати, в литературе часто называют фамилию первооткры­вателя Индигирки - Иванов. А иногда даже считают, что фамилия его Постник, а имя - Иван. Но это неверно. Имя - Постник. Каким бы странным оно ни казалось. (Были  и более странные имена. Например, одного из видных сподвижников Стадухина - Гаврилова звали… Второй.) А Иванов - отчество: Иванов сын. В те далекие годы ещё не было прочно укоренившейся фамилии в нынешнем понимании. Не было и самого слова «фамилия». Фамилии стали появляться только у князей, бояр. У народа попроще были «клички»,  «прозвища». И  пользовались  ими  полуофициально.  Звали друг друга в лучшем случае по имени и отчеству. Но отчество произносили без окончания «ич» и просто: «Постник Иванов сын» или даже без слова «сын». Полностью произносили имя и отче­ство при упоминании членов семьи царя, его приближённых, вое­вод и других знатных лиц…

«Для прииску и приводу новых людей и землиц под высокую царскую руку и для государева ясашного збору» в Юкагирскую землицу (тогда представление о ней ограничивалось бассейном реки Яны) было отправлено несколько отрядов. Один из них, под ко­мандованием Губаря, двигался не на кочах по воде, а по суше. Некото­рые историки утверждают, что шёл он через Жиганск, что стоит на берегу Лены. В Жиганске в те годы казаки обосновались прочно, был он крупной базой на пути в Юкагирскую землицу, но преимущественно для тех, кто отправлялся на кочах. Сухопутный же путь якуты, которые осели в Верхоянье до русских, имели другой: через реку Алдан, её приток Тукулан на Сартанг (или на Дулгалах). Отряд Губаря не мог не воспользоваться этим кратчайшим путём, поскольку шли они на конях и с «вожем» - проводником якутом.

В 146 году (то есть в 7146 году от сотворения мира по старо­му летосчислению, существовавшему до реформы Петра I; но­вый год тогда начинался 1 сентября, поэтому 146 год соответст­вует современному календарю с 1 сентября 1637 года по 31 августа 1638) отряд Губаря прибыл в верховье Яны. Собрали хороший ясак. А в это время с верховья Адычи, притока Яны, пришёл якутский князец Селбук, который «просил оборонить от юкагирских людей», от­нявших у него «звериные гонбища и лучшие ловли и соболиные промыслы». Казаки отправились к юкагирам, видимо, пытались миром уговорить их, но те «учали дратися». «Тех юкагирех мно­гих побили, а иные изранены ушли». Несколько человек попали в плен и просили не убивать их, а за это они обещали казакам по­казать путь на Индигирку, где живут другие юкагиры. Пленные юкагиры действительно перевели казаков  «с Янги на Индигерскую реку через Камень коньми». «И того ж 147-го году дошед мы до Индегерские реки и стали станом на берегу на рыбном промыслу».

Первые якутские воеводы П. П. Головин и М. Б. Глебов так описывали поход отряда Губаря в своем сообщении Сибирскому приказу: «Он, Посничко, с товарыщи з 20-ю с 7-ю человеки по­шел коньми с Янги реки вверх по Толстаку [Туостах - А. П.] реке на Индегерскую реку, в Юкагирскую землицу. И шел де он по Толстаку и через хрепты до Индегерские вершины многими не­ясачными тунгусами ламутками, и по Индегерской реке вниз до Юкагирской землицы 4 недели… А Юкагирская де землица люд­на и Индегерская река рыбна, будет де вперед на Индегерской реке в Юкагирской землице и 100 человек служивых людей, и тем де людем мошно сытым быть рыбою и зверем без хлеба. А по всем де по тем рекам жывут  многие пешые и оленные люди, а соболя и зверя всяково много по всем по тем рекам и землям. Да у юкагирских же де людей серебро есть, а где де они серебро емлют, того он, Посничко, не ведает. И про иные де ему многие землицы юкагири росказывали»…

Каждое лето Губарь возвращался с ясаком на Лену. Любо­пытна отметка на книге десятинного и ясачного сбора, состав­ленная лично Губарём: «148 г. августа в 25 день подал книги Ени­сейский казак Посничко Иванов Собачи орды Индигирские во­лости новой землицы». И ещё одна заслуживающая особого вни­мания запись. В самой ясачной книге читаем: «Взято государева ясаку с ковымских князцей Ночокия да с Щончокия да с Кончокея 20 соболей». Первое упоминание о жителях Колымы. И вот действительно первое упоминание мы находим в этих докумен­тах о Семёне Дежнёве. Он был в составе отряда Губаря и в чис­ле первых дошёл до Индигирки в 1638 году.

Поставил ли острог, около которого, потом возник Зашиверск, именно отряд Губаря? Сподвижник Губаря по этому по­ходу красноярский казак Иван Родионов Ерастов (Вельков) сооб­щал в челобитной:

«Да 148-го года в сентябре [1639 г.- А.П.] постави­ли мы на Индегерской реке зимовье с косым острожком, выше Уяндины реки 2 днища. И поставя зимовье, поделали струги, и ходили мы в стругах на твоих, государевых, непослушников и из­менников.

…А те аманаты шоромбойской шаман Юляду и енгинских мужиков князца Чичи брат Нягилба, которых мы имали за кровью и боем, и ныне сидят в Ындегерском Верхнем зимовье… И то место стало прочно и стоятельно».

Ни одно другое зимовье не называлось Верхним (все - по названиям рек, впадающих в Индигирку), кроме Зашиверского. К тому же самым «прочным» местом, как показала история, стал именно Зашиверск.

Но название Зашиверский появляется позже. Пять лет спустя якутский воевода Д. А. Францбеков в отписке Сибирскому при­казу сообщал, что «на перемену» служилым людям послано «на дальнюю на Индигирку реку Зашиверу и на Мому реку 10 человек». Интересно, что в том же документе он отдельно упомина­ет Индигирку. Видимо, Индигирка - это острожок в устье Уяндины. Зимовье возле устья Селенняха получило название Подшиверского. В те годы разными отрядами было поставлено око­ло десятка острожков, но главным становится Верхний (Зашиверский),

В то время по берегам Индигирки ниже устья Момы жили только юкагиры. Это древнейшие жители региона. На­звание им дали их ближайшие соседи эвены. В переводе слово это означает буквально «ледяной» или иносказательно «человек, живущий во льдах» («дьюка» - лёд,   «гир» - суффикс,   означа­ющий принадлежность людей к определённому роду, племени).

Считается, что первоначально юкагиры совсем не имели до­машних оленей. Ездили только на собаках. Ловили рыбу, охоти­лись на птиц и оленей. Птиц стреляли  из лука или ловили  во время линьки. Оленей убивали во время их миграции, когда жи­вотные переправлялись через реки или озера -  «на зверином правежу». Жили юкагиры в чандалах - деревянных домиках, на­половину спрятанных в земле, и в каркасных чумах. Остатки чандалов русские первопроходцы долго ещё находили по берегам Индигирки.

Юкагиры не знали железа. При раскопке их стоянок находи­ли каменные скребки, топоры, наконечники для стрел.

У них сохранялся общинно-родовой строй. На Индигирке было несколько родов: олебензии (олюбенский), шоромбойский, янгинский, шерогонский. Между собой они враждовали. Так, олюбенские князцы Морле и Бурулга просили казаков не возить детей-заложников в Верхнее зимовье, где их могут убить шоромбойские аманаты. Не было у юкагиров мира с эвенами и якутами.

К моменту появления казацких отрядов юкагиров было при­мерно четыре с половиной тысячи. Что против них горстка рус­ских, которых на всю территорию от верховья Лены до берегов Тихого океана и Амура насчитывалось около четырёх сотен! А на Индигирке и всего-то было человек тридцать! И юкагиры не­редко пытались прогнать казаков.

В августе 1639 года на Верхнее Индигирское зимовье, когда часть отряда во главе с Губарём отправилась в Якутск, чтобы отвезти ясак, напали юкагиры. «Индегерские пешие и оленные юкагири, шоромбойские и енгинские мужики, собрався со мно­гими воинскими людьми, пришед опять на нас войною на наши станы, и тех поиманных аманатов князца Полеву и Пискуна ша­мана у нас, у невеликих людей, отбили»,- сообщал Иван Ерас­тов.

В таких условиях казаки рассчитывали не только на силу сво­его оружия, которое «плевалось огнём», но и на подарки, на об­мен товарами. Русские в основном привозили одекуй (бисер), оловянную и медную посуду и другие металлические изделия.

Вслед за казаками в богатую соболями Юкагирскую землицу отправлялись купцы. Так, в 1646 году родственник Михаила Стадухина В.Ф. Гусельников направляет своих людей «на Индигирку и иные сторонние реки для соболиного промысла и для торга». «А с ними идет хлебного квасу и русского товару…» Впервые местные жители видели ткани, железные предметы, некоторые продук­ты.

Русских порой на Индигирке было так мало, что они в основ­ном только и делали, что «с аманаты седят в зимовьях запер­шись».

В 1667 году на Зашиверск снова было совершено нападение. «Собрав себе  воровское великое собрание,  приступили  ночью к острожку и начали острожные стены, ясачное зимовье и острожные ворота рубить топорами, а иные приставили лестницы к стенам через амбары. Служилые и промышленные люди бой с ними поставили и убили у них лучших трех человек и многих переранили». Нападавшие испугались, побросали оружие и ушли. За ними не гнались, так как «служилых людей было в острожке только пять человек, да промышленных десять, оружию, свинцу и пороху нет, да и взять негде». Так описывал это нападение на Зашиверский острог известный российский историк С. М. Соловьёв.

Царь понимал, что одним оружием казаков и товарами куп­цов коренное население отдаленного края не привлечь на свою сторону. Эта задача возлагалась и на церковь. В 1681 году царь Фёдор Алексеевич, старший брат Петра I на церковном соборе указал «на отдаленные страны Сибири, где пространства так велики, что от епархиального города надо ехать год и даже полтора, и эти страны легко делаются убежищем противников церкви». Поэто­му было решено не учреждать там епархии «малолюдства ради христианского народа» и ограничиться только посылкой туда ар­химандритов и священников «для научения в вере».

Когда конкретно появилась в Зашиверском остроге церковь Спаса Нерукотворного? Архиепископ Нил, совершивший в XIX столетии путешествие по Якутии, утверждал вполне определенно, что Зашиверская церковь была построена до наступления XVIII века. В монографии «Древний Зашиверск», изданной Институтом истории, филологии и философии Сибирского отделения Академии наук СССР в 1977 году, дату называют вполне определенно - 1700 год.

Привлечение аборигенов в лоно церкви не давало должного эффекта. И тогда в 1720 году был издан указ, которым преду­сматривалось вознаграждение за крещение. Полагалось каждому новокрещённому «по кресту нательному, что на персях но­сят, весом каждый по пять золотников, да по одной рубахе с порты и по сермяжному кафтану с шапкою и рукавицы, обуви чирки с чулками, а кто знатнее, тем давать кресты серебряные по 4 золотника, кафтан из сукна крашеный, какого цвета кто за­хочет, а вместо чирков сапоги… да денег мужска пола выше 15 лет по 1 р. 50 к., с 10 до 15 лет по 1 р., ниже 10 лет - по 50 коп., кто же примет крещение целым семейством, тем в домы давать по иконе». Кроме того, крещёные освобождались от яса­ка на пять лет. На это власти, видимо, особенно надеялись. Од­нако дело подвигалось медленно. Языческие племена не спе­шили исполнять «христианские требы».

В 1708 году в тогдашней Сибирской губернии ещё не было города Зашиверска. Таковым он стал, наверно, тринадцать лет спустя, когда были учреждены так называемые комиссарства в Якутской провинции. Имел своего комиссара и Зашиверск. В 1723 году сюда был назначен постоянный (а не приезжий) свя­щенник. Через восемь лет он уже был главой огромного прихо­да, включающего и Колыму и Анадырь.

К концу XVIII века роль Зашиверска так возросла, что при реорганизации Екатериной II городского устройства России в 1785 г. здесь появились городничий, земский исправник, зем­ский суд.

Чем жил город? Чем занимались его жители?

В Центральном государственном архиве Якутии я по­знакомился со многими зашиверскими документами. Десятки па­пок. Тысячи страниц, исписанных каллиграфическим почерком профессиональных писцов, записки, черновики писем и офици­альные документы, хранящие сургучные печати почти двухвеко­вой давности.

Функции Зашиверска были прежде всего административные. Он контролировал деятельность индигирских, янских, колым­ских и анадырских острожков. Главная цель службы состояла в сборе ясака, добыче пушнины.

В делах зашиверского городничего есть материалы о строи­тельстве солдатской казармы. На трёх страницах даётся смета расходов. Штат военной команды - 33 человека (33 богатыря?!).

В делах земского исправника хранятся большая переписка и распоряжения о сплаве леса с «Колымской вершины». Есть различные документы о казённых магазинах и провианте. «Вы­дано находящемуся при Среднековымском штате сотникам двум, уряднику одному, казакам восьми…».

Зашиверск был важнейшим  торговым  центром  Северо-Востока Российской империи. Здесь ежегодно проходили ярмарки. Морем и по сухо­путью завозили сюда купцы из Якутска свои товары. Возвраща­лись с «мягкой рухлядью», то есть с пушниной.

Но торговали не только заезжие купцы. Были и свои, кото­рые большей частью перекупали товары у якутских. Городская ратуша составила в 1795 году список своих купцов. Вместе с деть­ми и внуками назван тридцать один человек (по тем временам это очень много). Выделялись купцы братья Бережные, которые торговали «частию своим капиталом». «Если якутские купцы мо­гут обторговывать верхоянских, зашиверских, ожогинских жите­лей, то эти последние обторговывают жителей Момы, тундры и других мест, лежащих в стороне от купеческих трактов». По словам известного российского историка XVIII века Г. Ф. Миллера, в обмен на железный или медный котел торговцы брали «столь­ко соболей и черных лисиц, сколько оных в котел вместиться могло». Так наживались купцы. Они вовсю использовали данное им в 1796 году разрешение на торговлю с иноверцами без вся­ких ограничений.

В документах зафиксированы выборы должностных лиц. Ре­шение скреплено печатями. Каждый улусный староста, голова, заседатель и так далее имел свою персональную печать. Печати были двух типов. Одни просто с инициалами «хозяина». Дру­гие - с рисунком, изображалось, например, раскидистое дерево, слева на ство­ле притаился соболь, справа от дерева стоит человек с луком и целится в зверька. По кругу обычно написано примерно так: «Зашиверского остр. Юругинской вол.» или «Ковымского сред. ост. Мятунгской волости».

Важнейшую роль играл Зашиверск как форпост православной церкви. Особенно усилилось значение здешней церкви после пе­ремещения административных органов власти в Верхоянск. «Несмотря на то, что наш округ отделяется от прочего мира необычайной далью, снегами и морозами, лесами и горами, все же широкий поток европейской цивилизации проникает сюда». С этими словами И. А. Худякова нельзя не согласиться. При всей колониальной стороне деятельности администрации и церковников Зашиверск объективно стал культурным центром в этой дикой глуши. Завоз новых, невиданных изделий повысил материальную культуру быта коренного населения. Священники, «служилые люди», а впоследствии и ссыльные впервые занялись огородничеством. Зашиверск являлся самым северным из известных мест огородничества. Здесь появились такие «диковинные» домашние животные, как коровы, свиньи, козы, куры, кошки… Нельзя недо­оценивать и то обстоятельство, что миссионеры в своём большинстве были грамотными.

В петровское время был составлен список книг, находивших­ся в Зашиверской церкви. Список любопытен, и приведу его полностью:

«Карта Варяжского моря на Александровской бумаге, Куншт корабельный, пропорции о снастке английских кораблей с ци­фирными табелями, устав морской, регламент шхипорской четы­рех маниров на разных языках, поверение воинских правил, си­нус или логарифмы, устав военной на русском языке, геомет­рия, Инструкция о датских морских артикулах, Устав морской з галанских языков, Экзерциция военная, молитвенники морской и сухопутный, Реестр о политических книгах, которые продаются в Гаге». Понятно, что появление именно этих книг связано с появлением здесь участников экспедиций, отправлявшихся на изучение Северо-Востока России. Но поразительно, что на берегах Индигирки должны были знать, что продаётся в Голландии! «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?».

Позднее в списках церковной литературы появляются назва­ния учебников, словарей и других книг на якутском и тунгусском языках, напечатанных в Московской синодальной типографии. При церквах впоследствии открылись школы. Лучших учеников из коренных жителей (конечно, считанные единицы, да и то по каждому ученику вели годами переписку с духовной консисторией) отправляли даже в Якутск.

В документах Зашиверской Спасской церкви встречаются ука­зания о сосланных в ссылку людях. Я обнаружил дела двух «сек­ретных арестантов». Первым сюда был прислан в ручных канда­лах на восемнадцатилетнее поселение отставной канцелярист Семён Чулков. Ежемесячно о нём надо было давать сведения иркутскому губернатору. В 1802 году по окончании срока пришёл ордер на его освобождение. Что с ним было потом, за что был сослан, неизвестно.

О втором арестанте также сведения очень скупые. Летом 1796 года в Зашиверск привезли из Смоленска Андрея Станиславлевича Дубровского. На житьё, без права общения с жителя­ми. Есть косвенные намёки, что выступал он против какого-то помещика или помещиков, хотя сам происходил не из бедных. При переезде у него пропали (или украли) серебряные часы. Дубровский?.. Сразу вспомнилась пушкинская повесть. Того Дубровского звали Владимиром. И он сбежал за границу. Но отца пушкинского героя звали Андреем. Не стал ли этот арестант из Смоленска прототипом для Пушкина? Когда реальный Дубров­ский покинул Зашиверск, неизвестно.

О других арестантах сведений нет. Правда, по «росписи испо­ведовавшихся» в 1796 году в Зашиверске значатся шесть дворов «присыльных».

Зашиверск со дня основания служил опорным пунктом для последующих походов, путешествий. Именно отсюда Дмитрий Михайлов Зырян (Ярило), который после ухода Постника Губаря с ясаком в Якутск, остался во главе казаков, отправился на кочах вниз по Индигирке и далее по морю на восток. Он первым добрал­ся до реки Алазеи. Именно здесь проходил отряд Стадухина, в кото­ром находился уже бывавший в этих местах Семён Дежнёв. От Дежнеёва Стадухин мог знать о Колыме и потому смело отправился на поиски неизученной реки.

В 1763 году в Зашиверске останавливались геодезисты «охоцкой команды прапорщики» И. Леонтьев, Лысов, А. Пушкарёв. Пе­резимовав, они направились для описи Медвежьих островов, один из которых назван в честь Пушкарёва.

18 марта 1792 года в документах зашиверского земского ис­правника записано: «Выдано по требованию морской секретной экспедиции начальника капитана первого ранга Биллингса для путевой их провизии: муки десять пуд, чиров одна четверть… под расписку сержанту Гилеву».

А ещё раньше здесь побывал участник этой же экспедиции Г. А. Сарычев. В своей книге он писал о Зашиверске так:

«Город сей стоит на правом берегу Индигирки. А как он из новоучрежденных и сделан из комиссарства, то недавно только начали в нем селиться, однако есть уже присутственные места и в них чиновники. Строения его составляющие: церковь и тридцать деревянных домов. Болотистое и гористое кругом местоположе­ние, неплодность земли, недостаток во всем нужном делают пребывание здесь скучным, а в рассуждении дороговизны несносным. Запасать надобно вовремя и привозить на вьючных ло­шадях из Якутска. Кто ж этого не делает, тот после и за большие деньги ничего здесь не достанет.

В Зашиверске провели мы трои сутки и здешним г. городни­чим надворным советником Сампсоновым [Сарычев оши­бся, на самом деле его фамилия Самсонов - А. П.], капитаном-исправником Баннером обласканы и угощены с отменным усердием».

Баннер рассказал о том, что в горе, лежащей напротив горо­да, находятся хорошие хрустали. Сарычев отправился на разведку, но нашёл там лишь «несколько мелких и к употреблению негодных».

Первый городничий Зашиверска И. А. Самсонов, видимо, за­дался целью перенести город на новое, более удобное место. Во всяком случае уже в архивных документах за 1785 год имеет­ся переписка с Якутском о строительстве нового города. Город­ничий указывал, что городская территория простирается лишь на версту в длину и на двадцать саженей в ширину, что нет земли для огородничества, что поблизости нет «лесу не только для строения, но и для топки», что нет выпасов для скота.

В январе 1786 года пришёл указ: послать землемера и его ученика снять план с нового места строительства - урочища Майорский Крест. Не знаю, когда этот указ был выполнен  и был ли выполнен, но и второй зашиверский городничий И. Ф. Нейман правил на старом месте. Правил он до 1800 года. Затем должность городничего исполнял судья Покатилов. На том и кончилось городничество в этом далёком и маленьком городе.

В 1805 году Зашиверск перевели в разряд заштатных городов. Администрация перебралась в Верхоянск. Уехали казаки. В Зашиверске остались священник да несколько семейств «инородцев»  и мещан. Город стал хиреть.

В 1820 году здесь побывал Фердинанд Врангель,  направлявшийся на Чукотку. 23-летний руководитель экспедиции, будущий адмирал, почётный академик и правитель Аляски писал в своей книге: «Ныне, кроме хорошо поддерживаемой церкви, местечко состоит из пяти домов, в коих живут священник со своим  братом, смотритель станции якут и два русских семейства».  Участник его экспедиции Фёдор Матюшкин писал: «Любовался… пленительному архитектурному виду Зашиверска…» На его рисунке изображена церковь с частью стены бывшего острога да штук пять плоскокрышных юрт и изб.

Почему Зашиверск «впал в ничтожество»?

И.А. Худяков пишет: «Зашиверск не имел никакой собственной жизни, он был временной стоянкой для русской администрации». Да, администрация была нужна, когда в этих местах  жили люди, платившие ясак. Но к началу XIX века возле Зашиверска жило лишь несколько семейств якутов. А где же многочисленные юкагиры?

Бытует такая легенда. Приехали на ярмарку купцы, раскрыли свои сундуки с добром. И со злом. И когда распродали они свои товары, вскоре началась эпидемия оспы. Вымер весь город.

В легенде, как всегда, есть преувеличение. Может, и не было никакого ящика Пандоры. Но оспу действительно завезли. До контакта с русскими здешнее население этой болезни не знало, не было иммунитета, и оно пострадало гораздо сильнее. Известно несколько жесточайших вспышек оспы здесь в XVII и XVIII веках. Оставшиеся в живых юкагиры старались уйти подальше от этого страшного места. «В прошлых годах многие ясачные юкагиры волею божиею моровым  поветрием воспою примерли, а иные сошли в разные дальные места и сыскивать их было не мочно». Это писал еще в 1694 - 1695 годы казак Пётр Аргунов.

Ф.П. Врангель во время посещения Зашиверска называет среди здешних жителей только якутов. Они пасли табуны лошадей и стада крупного рогатого скота, рыбачили, охотились. Но выпасы здесь не очень хорошие, рыбная ловля пошла на нет, а соболь совсем исчез. Якуты стали тоже держаться других мест, уходили на север или на Колыму, в озёрные края. Зашиверск совсем остался без местных жителей. Предположительно в 1846 году причт был переведён в село Крест-Майор, но церковь, называвшаяся в то время Зашиверская Спасо-Индигирская, оставалась в Зашивер­ске. В 1899 году причт находился уже в селе Абый.

Несмотря на перемещение причта, в Зашиверске всё же ещё оставались какие-то жители. И. А. Худяков писал: «По рассказу очевидца, жители Зашиверска ставили петли даже в полуразвалившейся местной церкви, и куропаток попадало множество в 1865 г.».

В 1883 году в Зашиверске и окрестностях вновь вспыхнула оспа. После этой эпидемии город оправиться уже не смог. Сре­ди полуразвалившихся и осевших зданий лишь гордо вздыма­лись шатры церкви. Все жители умерли или разбежались. В го­роде осталась лишь одинокая женщина, некая Тарабыкина. Она прожила сто пять лет и скончалась в 1915 году.

С её смертью умер и город, повторивший историю западносибирской «златокипящей» Мангазеи, также исчезнувшей с лица земли за ненадобностью, но переживший её. Го­род, заложенный всего через семьдесят лет после похода Ерма­ка в Сибирь, лишь на одиннадцать лет позже Красноярска и на двадцать три года раньше Иркутска. Город, который дожил до XX века с его мировыми и гражданскими войнами, с кровавыми  революциями…

После смерти Тарабыкиной никто не рискнул осесть в Зашиверске. Редкие заезжие экспедиции проплывали мимо, любуясь красо­той деревянного храма. Но тогда стране было не до отдалён­ных памятников старины, а потом как-то забыли об этом соору­жении - что-что, а уж церкви у советской власти, боровшейся с «опиумом для народа», были не в чести, даже ценные памятники. Напомнил о затерявшемся на берегу Индигирки храме якутский геолог В. Фролов. Его статья в журнале «Вокруг света» привлекла внимание учёных к Зашиверской церкви. Институт истории, филологии и философии Си­бирского отделения Академии наук СССР, возглавляемый тогда академиком А. П. Окладниковым, организовал раскопки. Были обна­ружены отходы мастерской костореза, найдены тончайшей резь­бы шахматная фигурка, типично ламутские и юкагирские скребки для выделки шкур, тяжёлые медные монеты, крупные стеклян­ные бусы…

Первым специалистом, по достоинству оценившим Зашиверскую церковь как памятник архитектуры, был старший научный сотрудник Института истории и теории архитектуры доктор архитектуры А. В. Ополовников. Я бывал у Александра Викторовича в его московской квартире на Малой Бронной. Помню, сразу бросилась в глаза прекрасная коллекция якутских чоронов. Но ещё более поразила другая коллекция - десятка два-три папок с чертежами, рисунками, фотографиями и описаниями всех наиболее известных в нашей стране деревянных памятников архитектуры. Ополовников осмотрел и обмерил в стране все сколько-нибудь представляющие ценность древние здания.

- Зашиверская  церковь - это шедевр деревянного зодчества Сибири XVII века. - Рассказывал он мне горячо, с большим интересом и знанием дела. - Главная её ценность в том, что она дошла до нас в первозданном виде, не искажённом поздними переделками, как это обычно бывает.

Александр Викторович показал мне снимки, сделанные на берегу Индигирки, отметил детали, характеризующие её стиль и близость к аналогам Вологодской и Архангельской областей.

В 1971 году Зашиверскую церковь разобрали и увезли в Но­восибирск, где в окрестностях этого города предполагалось создать этнографический музей под открытым небом. Церковь в конце концов собрали. Вот только в полном ли объеме? Почему часть брёвен, размеченных и приготовленных к отправке, не увезена с берега Индигирки? Ведь даже без нескольких брёвен нарушаются пропорции, уменьшается историче­ское значение памятника. Помню, в печати по этому поводу были даже критические публикации. Я сравнил количество венцов по фотографии Ополовникова, запечатлевшего храм Спаса Нерукотворного на берегу Индигирки в 1962 году, и современному снимку этой церкви, воссозданной под Новосибирском, - оно одинаковое. Значит, или те оставшиеся на Индигирке брёвна не от церкви, или недостающие венцы восстановили позже, на месте.

…Я дотронулся до бревна, светлого, как отмытая на дожде за многие годы кость. Сколько лет этому бревну? Не менее трёхсот. Да ещё лет двести оно росло, пока из слабого ростка превратилось в мощное дерево, которое подкосил топор рус­ского казака.

На память об исчезнувшем в пучине истории городе я взял крохотный кусочек древнего бревна и кованый гвоздь.

Всё в будущем

Мы из ружья дали салют в память о землепроходцах и заторопи­лись уйти  из города-кладбища. На реке  вздохнули свободнее, вновь стали разговаривать в полный голос. Индигирка здесь ещё довольно быстра. Фёдор Матюшкин, плывший из Зашиверска на лод­ке, позже писал своему петербургскому другу: «Пороги, отпрядыши, косы, подводные каменья, водовороты, разбросанные по всей реке, казались (по причине быстрого течения) в одной точ­ке.  Наша  лодка  качалась,  кружилась,  заливалась,  пена  клуби­лась,  огромные  каменья  с  шумом  ворочала  быстрина  …Крах! Крах! «Дно проломлено! - кричал якут. - Сильнее греби, силь­нее!» - Я бросился на руль и поворотил к ближайшему остров­ку. Близ берега, на неглубоком месте лодка пошла ко дну, мы выскочили, всю кладь перетаскали на берег, а потом и ее выта­щили».

Хотя течение в реке здесь и быстрое, но мы плыли без при­ключений. Любовались берегами: они необычные. Слои пород, то лежат по диагонали, то вздымаются совершенно верти­кально, то расходятся ёлочкой, то изогнулись крутыми дугами. Столь сложные и разнообразные формы залегания пород в таком колоссальном комплексе нигде не доводилось мне видеть.

В крутом обрыве мелькнула чёрная прожилка. Каменный уголь! На него обратил внимание еще Ф. Врангель. Зырянский каменноугольный бассейн протянулся с запада на восток от бе­регов Индигирки до берегов Колымы. Под землёй хранятся зна­чительные запасы топлива, но сколько точно, сказать трудно. Добыча, в небольших объёмах, ведётся лишь в верховье Колымы, возле посёлка Зы­рянка.

А пока… Пока, несмотря на шум реки, здесь серо-зелёное безмолвие. Горы всё ниже и ниже. И всё дальше отступают от реки.

Поздно вечером на левом берегу издали увидели человека. Похоже, стоит с удочкой. Откуда он здесь? Подплыли ближе, и точно: стоит с удочкой. Рядом на песке лежит моторка. Устье ручья. Выше по ручью, за низкорослыми деревьями показались белые палатки. Здесь база геологов. Ура! Добрались до цивилиза­ции!

Начальник Краснореченской геологоразведочной партии Верхнеиндигирской экспедиции, хотя мы с ним и не были знако­мы, встретил радушно. Для ночлега выделил нам, как почётным гостям, хоть и нежданным, палатку с шут­ливой надписью: «Гостиница ИТР ВИГРЭ».

- Когда приезжают из Усть-Неры, сюда селим. Это лучшее, что мы имеем.

В густом низкорослом лесу метров на тридцать от берега ручья расчищена площадка, на которой разместили пять-шесть палаток да три рубленых дома. В одном доме - баня, в другом - камералка, нечто вроде геологической конто­ры и лаборатории одновременно, третий - жилой…

- Там жил старший геолог с женой, - продолжал расска­зывать начальник партии. - Единственная семья у нас была. А так у всех жёны и дети или в Усть-Нере, или на «материке». Теперь эти рубленые хоромы я занимаю. Днём там не так жарко, а ночью не так холодно.

- А почему «жил», «была»? Где сейчас люди?

- Уехали. Партия закончила полевые работы. Остались три сторожа. Два штатных. Да я - поневоле. Тоскливо, настоящей работы нет. То есть бумажных-то дел много. Да здесь к ним душа не лежит. Вот уж выберусь в Усть-Неру и засяду за бума­ги. К концу года надо запасы утверждать. Самая ответственная работа для геолога начинается… Устраивайтесь, отдыхайте. Завт­ра поговорим. Чайник есть, «водопровод» в десяти метрах с чи­стейшей ключевой водой, дрова наколоты… Продукты нужны?.. Ну, располагайтесь.

Внутри палатки два спальных места с марлевыми пологами - от комаров, большой дощатый стол, лавки, железная печка. Через несколько минут над палаткой из трубы вился сизый дымок, печка раскалилась докрасна, а в чайнике зашумела вода.

От раскаленной печки и горячего чая нам стало жарко. Но известно, как «долго» держится тепло в таких брезентовых до­мах. И мы поторопились залезть в толстые, мягкие спальные мешки. Как пригодились нам пологи: несмотря на занавеску на двери и как будто полное отсутствие каких бы то ни было ще­лей, в палатке оказалось много комаров. Они неистово звенели над нами, но марля надежно защищала нас, и мы вскоре заснули под писклявую «колыбельную».

Встали довольно поздно. Дул слабый ветер. Впервые он бу­дет попутным, если не переменится. Геолог сидел на завалинке, подставив и без того загорелое тело лучам солнца. Поднялся нам навстречу.

- У вас сегодня банный день? - спросил я его, указав на стоявшую у ручья баню, над которой вился дымок.

- У нас каждый день может быть банным. Хотите?.. А дым… Это пока людей нет, мы превратили баню в коптилку. - Он по­смотрел на часы. - До связи несколько минут, идёмте покажу.

В бане густой дым. На вешалах - омули, чиры. Лоснятся от жира. Запах отменный.

Точно в назначенный срок начальник партии вышел в эфир. Связь была очень своеобразной. Ему передавали из Усть-Неры сообщения на телеграфном ключе (речь из-за дальности не слышна), а какой-то радист из другой полевой партии, тоже вы­шедший на связь, «переводил» ему. Обратно информация шла тем же путём. Начальнику партии нужно было узнать, будет ли сегодня самолёт, который должен забрать отсюда оборудование, инвентарь.

- Сегодня не прилетит, так что могу вас взять с собой сети смот­реть, - сказал он, окончив разговор с Усть-Нерой.

Возле палаток - рога оленя и лося. Лосиные - белые, омытые дождями, видно, много лет пролежали на земле. Их нашли. Оленьи рога - «свежие»: геологоразведчикам дают ли­цензии на отстрел оленей.

- А медведи здесь есть?

- Полно, даже к нам на горные выработки приходили. Прав­да, когда рабочих не было. Следы потом свежие видели.

- Встречаться не приходилось?

- Несколько раз. Однажды был в маршруте, картировал. Поднял глаза от блокнота, а он в нескольких метрах стоит. Хоть и пистолет был при себе, но жутковато стало. Разошлись благополучно. А в другой раз группой пошли на рыбалку. И мишка вышел на берег реки. Один из нас возьми и скажи: «Иди сюда». И хлопнул рукой по ноге, как бы подзывая его. Мишка и пошёл, словно только и ждал приглашения. Хорошо вовремя опомнился… А то бы… У нас даже перочинного ножа не было с собой.

Поскольку сети геолога были поставлены от базы вниз по реке, мы решили плыть на своей лодке отдельно. За ночь вода спала, и байдарка, стоявшая в устье ручья, оказалась на мели. На удочку, которую я на всякий случай оставил заброшенной, попался крупный хариус. Но вообще-то хариус сейчас поднялся вверх по ручьям, в горы.

- Вот осенью, когда рыба спускается со всех речушек и ручьёв, в Индигирке всё кишит от неё, спина к спине, как в консервной банке. Здесь одно из самых рыбных мест на Индигирке. Выше нас - видели? - юрты. Каждый год туда приезжают ихтиологи и отлавливают нельму, чиров, берут у них икру и отправляют на Вилюй, на Чернышевский рыбоводный завод.

Когда мы отплывали, начальник партии сказал, что, возможно, мы увидим туристов из Москвы. И точно, километров через пять мы завернули за остров и увидели целый лагерь. Оказалось, аспиранты и студенты геофака Московского университета имени Ломоносова используют свои каникулы и для удовольствия, и с пользой. По заданию Института нефти и газа они делают опись береговых разрезов. Продвигаются не спеша, километров по десять в день. Плывут из Хонуу в Дружину. У них ярко-красные польские надувные лодки с маломощными, но экономичными моторчиками «Салют». Москвичи угостили нас солёным омулем, чёрным кофе. И мы отправились к сетям геолога.

Под обрывистым берегом заводь, наполовину отделённая от главного русла длинным узким островом. В этой заводи рыба так и плескалась, словно ей было тесно в речной глуби. Пока геолог и моя жена опорожняли сети, я поднялся на байдарке в устье ручья и в изумительной по прозрачности воде наловил чебаков. Рыба эта довольно крупная для удочки. Чебака видно хорошо, и забрасываешь наживу прямо перед его носом, и он без раздумий хватает её.

Но вот клёв совершенно прекратился. Я поднялся вверх по ручью. Хотел пройти ещё выше, но в кустах послышался сильный треск, и я поспешил к байдарке. И тут - как это раньше не обратил внимания? - увидел на песке отчётливые следы медведя. Не так уж и старые.

Жене, конечно, ничего не сказал. Геолог на прощание подарил нам несколько копчёных рыб, ведро свежих омулей и налимов и уплыл. После совмещённого обеда-ужина выяснилось, что байдарка протекает. На перекатах протерлась резина вдоль стрингеров. Пока клеили, я не раз оглядывался по сторонам: не пожаловал бы в самое неподходящее время топтыгин. Но никто не помешал нам закончить ремонт, и мы благополучно отчалили от скалистого берега.

За прижимом снова увидели москвичей. Они уже прошли десятикилометровую дневную норму, разбили лагерь и ры­бачили.

Последние горы у реки. Далее, насколько хватало глаз, вид­нелась низина. Справа вдаль уходили отроги Момского хребта. Слева еще недолго нас сопровождали невысокие холмы, но вот и они растаяли в низменном заболоченном пространстве. Инди­гирка разбилась на протоки, и мы затерялись среди бесчислен­ных заросших тальником и тополями островов.

Сзади нас догоняли чёрные тучи с косыми нитями дождя, ра­дугой и острыми пиками молний, которые то и дело вонзались в горы. Почти нависнув над нами, тучи не спешили окатить холодными струями, словно наслаждались нашей боязнью и беспомощными попытками уплыть. Чуть-чуть брызнув дождём, тучи расползлись по всему небу. Стало серо вокруг, как осенью. И мы заторопились разбить палатку. Поставили её прямо под створными знаками речников, на вырубленной площадке среди густых тополей.

Утром нас разбудили гортанные крики гусей. Кричали они где-то далеко, за рекой. Но в утреннем воздухе звуки доноси­лись чистыми, чёткими. Раз кричат - значит, оперились, когда линька - они молчат… Пролетела стая крупных уток.

Через несколько часов ходу мы встретили первых людей. Нам навстречу на моторке поднимался парень якут. Потом уви­дели двух рыбаков. В большой заводи старик и парень осматри­вали сети. Судя по длине сетей и их обилию (весь залив был про­низан гирляндами поплавков), это - профессиональные рыбаки. Ещё ниже появились и палатки, возле которых сушилось мно­жество сетей. Останавливаться не стали, зная, что скоро будет село Крест-Майор.

За поворотом мы увидели на другом берегу реки несколько юрт. Это и есть Крест-Майор? Такие старые дома… Ни в одном якутском селе таких старых не встретишь. А если и сохранились, то используются они как сараи.

До села надо было пройти плёс километров пять. Неожи­данно налетел сильный ветер, и на середине реки нас встретила крутая мощная волна. Река здесь широка, течение медленное, и плыть навстречу ветру и волне очень трудно. Байдарка скрипе­ла, ныряла в волны. Но иного пути, как плыть вперёд, у нас не было. И чем быстрее преодолеем прямой участок, тем суше будем: волна перехлёстывала борта. Эти пять километров измотали нас больше, чем десятки пройденных за сегодняшний день до этого.

См. также:Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть первая: теплоходом - из Якутска в Хандыгу, на грузовиках - из Хандыги в Оймякон.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть вторая: из Оймякона в Усть-Неру на байдарке.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть третья: Усть-Нера и ее окрестности.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть четвертая: на байдарке из Усть-Неры до Момских порогов.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть шестая: из Дружины в Чокурдах на «Заре».

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть седьмая: по воздуху из Чокурдаха к Воронцовскому провалу, из Чокурдаха в район Мамонтова кладбища, а также из Чокурдаха в сторону Русского Устья; на байдарке по рекам Берелех и Индигирка до Чокурдаха.

Write a comment