Время П

Анатолий ПАНКОВ, книга о путешествии по восточной Якутии.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: на байдарке из Усть-Неры до Момских порогов.

ЧЕРЕЗ ХРЕБЕТ ЧЕРСКОГО

Каменные люди

Быстро пролетели дни, отведенные графиком мо­его движения на остановку в Усть-Нере. Покидаю крупнейший поселок всей Восточной Якутии, «сто­лицу» Индигирского края. Больше такого сгустка цивилизации  на всем пути следования не встречу.

Друзья журналисты помогли дотащить рюкзаки до Индигирки. Снова надо собирать байдарку.

Сегодня выходной. На берегу много отдыхаю­щих: готовят лодки или уже отчаливают от берега. Моторок в Усть-Нере, как и вообще в Якутии, очень много. С ними могут конкурировать только мото­циклы с колясками.

Сборка байдарки вызвала всеобщий интерес. Подойдет любопытный, посмотрит на хлипкое судёнышко, скажет свое мнение:

- На этой до Тебюляха? Неее! Ни за какие деньги! На топоре скорее доплывешь…

- До того света! - подхватил другой остро­слов,

- А как же с нее сети забрасывать? Как рыбу выбирать? - осведомляется третий. - Неделю на­зад прилетели откуда-то смельчаки. До Момы, го­ворят, доплывем. На резинке-то… Вон до того по­ворота дошли, их - раз и перевернуло. Все про­дукты смыло. Вернулись и - на самолет. Индигир­ка - это не Волга…

За время пребывания в Усть-Нере я отвык от Индигирки. Она показалась бурливее и опаснее, чем была раньше. Вода несла коряги, мусор: видимо, вода по-прежнему прибывает. И день сегодня хмурый, холодный. Из-за пика Юрбе выползали клочковатые иссиня-черные тучи, словно там бушевал горный дух.

Усть-Нера стоит на повороте, река бьется о берег с громадным напором и усердием. Удар за ударом… Выдерживает ли берег? Нет, он не всегда выдерживает единоборства с рекой. Случается, в сильнейшие паводки река слизывает немалую часть берега. Каждый год паводок обычно бывает дважды: весной, во время ледохода, и летом, когда жар­ко и усиленно начинают таять снег и лед в горах. Случаются паводки и от обильных дождей. Вода поднимается очень быстро и может застигнуть врасплох. Но самые опасные и могучие раз­ливы на Индигирке повторяются с удивительно точной периодич­ностью - через одиннадцать лет. Это как-то связано с космосом, с движением планет?

После разрушительного половодья 1950-х годов, когда затопило почти весь поселок и слизнуло прибрежную улицу, устьнерцы укрепили берег, обложили камнем. Но река уносила и камни. Тогда их опутали сеткой, сделали короткие дамбы, вы­ступающие поперек русла через каждые двадцать - тридцать метров. С тех пор берег более или менее держится.

Корабль мой спущен на воду в бухточке между двумя дам­бами. Место очень коварное: острые камни, толстая проволока. Но более удобного спуска поблизости нет.

Вода нетерпеливо бьет в прорезиненный борт. Едва оттолк­нулся от камней, как река подхватила лодчонку и понесла. Не­приятное ощущение - сидеть спиной по ходу движения лодки, зная, что несет тебя на острый мыс дамбы. Отчаянно гребу, бо­рясь с течением. Теперь лодку не сносит, и я медленно удаля­юсь от берега. Потом резко разворачиваю байдарку, табаню, выигрывая еще несколько сантиметров, и наконец полным хо­дом иду вперед, проношусь мимо покрытого бурунами мыса дамбы.

Теперь можно перевести дух. Махнул друзьям. Они, навер­но, будут смотреть до тех пор, пока я не доплыву до того пово­рота, на котором неделю назад хлебнули индигирской водички незадачливые туристы.

Поворот. И я опять один на один с рекой. Усть-Неры не вид­но. Ни крыш, ни труб, ни дыма теплоэлектроцентрали. Никаких признаков цивилизации. Лишь горы вокруг и свежий ветер.

За устьем Неры горы вплотную подступили к Индигирке. Словно огромные драконы улеглись они вдоль реки. Схожесть с фантастическими животными горам придают зубчатые гребни - десятки каменных столбов, останцов. В Якутии их называют кигиляхами.

Еще два столетия назад Гавриил Сарычев, впервые увидев индигирские останцы, правильно понял их происхождение: за миллионы лет более слабые породы разрушились, их смыло дождем, ве­сенней водой, унесло ветром, и остались более твердые породы.

Решил посмотреть на кигиляхи поближе. Надежно закрепив байдарку, я стал подниматься вверх. Погода не благоприятство­вала восхождению, но коль наметил, надо осуществить подъем к кигиляхам. Да и будут ли они еще так близко от реки в другом месте?

Горы здесь обрывистые. Сначала появились отдельные языки каменных осыпей, потом все пространство оказалось усыпанным острыми камнями. Лежат они непрочно. Наступишь на замшелый, казалось бы, крепко припечатанный к скале многолетним лежанием камень, а он вдруг качнется под ногой.

Возле останцов, где склон положе, растительность довольно обильная. Здесь владычествует стланик. Это не жалкий кустар­ник. Довольно толстые, в две-три ладони, стволы веером расходятся низко над землей.

Первые кигиляхи стояли, плотно прижавшись друг к другу. Сбоку похоже на монолитную скалу. А на самом деле их три.

Как ни велики крайние три столба, но по сравнению с други­ми они кажутся небольшими. За ними, выше по склону, громоздятся столбы один другого мощнее. Подхожу с осторожностью к серо-красному небоскребу. Поднимаю голову, чтобы посмотреть на вершину, - капюшон спадает с головы. Как ни крепка гранитная (или диабазовая?) глыба, но и она не вечна.

Вот два колосса держат третьего на весу. Его основание ука­тилось вниз, раскололось на мелкие куски. Под ним образовал­ся каменный коридор. Опасливо и торопливо прохожу по нему.

А у этого колосса прямо-таки человеческая голова. Многие останцы похожи на людей, потому их и называют «каменными людьми». «Кигилях» в переводе с якутского «человеческий» («по­хожий на человека»).

Тишина. Если не считать редких вздохов ветра и легкого за­вывания воздуха, струящегося по каменным закоулкам драконь­ей спины. И вдруг раздался резкий крик со скалы. От неожидан­ности вздрогнул и, стиснув ружье, сам превратился в каменный столб. Это - кедровка. Вот бестия! До чего противный, визгли­вый голос! Сама трусиха и других пугает до смерти.

По трещинам и естественным ступенькам забрался на один из столбов. Сел в удобный каменный трон. Далеко внизу бле­стит стальная лента Индигирки. Отсюда видны белые кубики устьнерских зданий, серебристая рюмка антенны «Орбиты». Соседние вершины затянуты тучами. В серой мгле - и полови­на спины того дракона, на который я забрался. Та половина, что выше меня. Она выше всего на несколько метров, а ее уже не видно.

Даже находясь на такой сравнительно незначительной высоте (около двух тысяч метров над уровнем моря), испытываешь какое-то особое вол­нующее чувство - величия мира. Какой бы жизнь ни была сложной. Побывать на покоренной тобою, пусть и скромной по географическим меркам вер­шине - верное лекарство от мелких невзгод, житейских обид, тщеславных сиюминутных желаний. «Лучше гор могут быть только горы…» И, конечно, хочется побывать на других, а значит пора в путь.

Начался дождь, и я нехотя прерываю созерцание, размыш­ления. Прощайте, каменные люди! Ваше величие, вашу камен­ную невозмутимость я унесу с собой. Может, в трудную минуту это воспоминание пригодится, даст точку опоры: мир не кончается за последним домом твоей улицы и с последним твоим вздохом. Правда, и у природы свои проблемы, свои потери: от землетрясений, ливней, штормовых ветров, морозов… Да и от людей тоже. От тех, что приходят в первозданный мир с взрывчаткой, огнем, с вожделенным желанием поживиться… И при этом без мозгов. И кто знает, сколько еще простоят эти часовые хребта Черского.

Три часа подряд льет дождь. Вылезать на берег бессмысленно. Жилья нет. Палатку разбивать на мокрых холодных камнях и без костра не стоит. И я плыву, отдавшись воле стихии. Даже грести не хочется, так как дождевая вода с кистей рук протекает в рукава. Пить захотелось - слизнул струю с полиэтиленового плаща: не вкусно, но жажду утоляет.

Осушил - смешно сейчас это слово звучит - весло. Течение вертит меня и так и сяк. Лишь изредка контролирую движение, лениво разворачиваю бай­дарку. Плыть здесь не опасно: одно широкое русло, почти нет островов. Только надо подальше держаться от отмелей и берегов. Но из-за дождя и пелены брызг ничего не видно. Тоскливое, нудное ничегонеделанье. Вспомнил, что в компас, который всегда висит на груди, жена положила на прощанье талисман - маленькую записочку. Заслонив капюшоном от дождя хрупкий кусочек каль­ки, прочитал напутствие… Стало теплее на душе. И светлее. Дей­ствительно светлее: из-за туч мелькнул луч солнца. Вскоре он погас, застрявши в набухших облаках. Но вот еще раз луч пробился сквозь темно-серую штору облаков. Дождь прошел. Не верь после этого в талисманы!..

На берегу дымок. Захотелось поразмять застывшие от долгой скрюченности ноги, да и поболтать с людьми: когда еще следующих-то увидишь? Пристал. Под скалами, возле устья ручья - шалаш, стол из досок. У берега моторка. На берегу меня встре­тил малыш лет шести. Мне показалось, он вышел из журнала мод. Красные в крупную клетку брюки внизу окантованы боль­шой бахромой. Такие же лохматые манжеты на рубахе. Назвал­ся Кириллом. Внимательно и с достоинством осмотрел байдар­ку. Взрослые по-прежнему сидели в шалаше, опасаясь дождя. Но капало только с деревьев.

Пожилой мужчина, видимо дед Кирилла, первым вылез из шалаша и вскоре стал охотно рассказывать, как плавал по Ин­дигирке, как довелось проходить Момские пороги на надувной лодке.

- Один плывет, а другой с берега веревкой подстраховывает. А иначе нельзя…

- При низкой воде проходили?

- При низкой. А при высокой там и берега нет - отвесные скалы.

Распрощавшись с гостеприимными устьнерцами, я снова сел в байдарку. После дождя на реке ласковая свежесть, спокойствие. Плавны повороты реки, величавы плёсы. То ли напившись влаги, то ли радуясь солнцу, Индигирка утихомирилась. А может, отдыхает и набирает силы перед решающим прыжком через хре­бет Черского?

В устье ручья Захаренко дом, похоже пустующий, и огромная бочка. В нескольких километрах выше по ручью находится по­селок Захаренко.

Сергей Захаренко был геологом-поисковиком. В 1930-е годы в составе одного из первых полевых отрядов исследовал эти места. На его счету открытия золотоносных мест. Однажды, поздней осенью он не вернулся на базу. Потом его на­шли. Умер от голода и холода. Работал даже тогда, когда кончились продукты, когда уже неоткуда было их ждать. Рабо­тал столько, сколько хватило сил. До последнего вздоха. Ему, если здесь уместно это слово, повезло - о нем осталась память хотя бы на географической карте, а сколько людей погибло здесь при изучении и освоении этого труднодоступного и сурового края, чьи имена стёрлись из воспоминаний, и, может быть, еще остались в каких-нибудь архивных бумагах «Дальстроя» или ГУЛАГа.

Еще один изгиб скалистого берега. За поворотом показался поселок Предпорожный. За устьем небольшой Куобах-Баги по склону бурого холма живописно расположились белые домики. А за холмом, пронзая облака, возвышались могучие вершины.

Возле поселка лодочная станция. У реки много мальчишек. Когда подплыл, они тут же прыгнули в воду (кто был в сапогах) и, как лоцма­ны, завели меня в надежную бухточку между моторок. Забросали вопросами про байдарку. И главный: сколько она стоит и где можно купить? Все сошлись во мнении, что она лучше моторки. В знак благодарности за такие почести я, по очереди покатал всех мальчишек.

Они помогли донести вещи до гостиницы, предварительно поспорив, кому нести ружье, кому спиннинг…

После дождя в поселке приятная свежесть. Пряный листвен­ничный аромат. Дома здесь стоят среди деревьев, стройных, уст­ремленных в ясное небо. Двухэтажных домов мало. И оттого кажется, что попал в дачный пригород.

Солнце медленно опускалось между стволов, позолотив их ветви.

На ужин заглянул в кафе «Отдых».

- Во, бич пришел, - отреагировали на мое появление парни, похожие на студентов.

Спорить с ними не стал. «Бич» - это то ли «бывший интеллигентный человек», то ли обитатель морского «берега» после дальних странствий: ну, что же таков, наверно, был у меня видок в данный момент.

Арбузы на полюсе холода

В Предпорожном я и раньше бывал. Обычно редакционные задания заставляли интересоваться горняцкими делами - здесь золотодобывающий прииск «Юбилейный». Но поселок славится своими теплицами. И теперь мне захотелось поближе узнать, как в суровом Оймяконском районе выра­щивают солнцелюбивые овощи.

Зашел в первый попавшийся дом. Молодая женщина охотно согласилась показать свое хозяйство. В теплице - дурманящий пряный запах, настоянный на огородных растениях. Ах, какой это запах! В Якутии отвык от него. Он напомнил детство, летние каникулы в деревне, где на любой грядке рви, что хочешь и сколько хочешь.

- Черви нынче напали. Пришлось огурцы пересаживать, но уже начинают вызревать, - делилась своими заботами хозяйка.

Она нежно поворачивала зеленые гирлянды с изящными огурцами, поправляла ветки с помидорами.

- Вот это богатство! - восхищенно произнес я.

- Что вы, - смутилась хозяйка. - Самая заурядная теплица. Есть в поселке гораздо лучше. И помидоры крупнее -  «бычье сердце». До восьмисот граммов каждый. Арбузы выращивают. Но ими надо серьезно заниматься, а мне некогда. Муж в стара­тельской артели. Далеко от поселка. Одной тяжело.

- С кого же это увлечение началось? Был же кто-нибудь первым?

- Боюсь утверждать точно, но думаю, что Шеляков. Вот, кстати, его дом, через улицу. В Индигирском лесничестве техни­ком-лесоводом работает.

Как ни отнекивался я, но хозяйка вытряхнула мои фотоаппа­раты из кофра и заполнила его свежими огурцами и помидора­ми… Откровенно говоря, я слишком слабо сопротивлялся.

В поселке я не видел дома, возле которого не стояло бы одной - двух теплиц. И ближе к сопкам, за двухэтажными домами все пространст­во было застроено разнокалиберными стек­лянными или полиэтиленовыми избушками. В любом поселке Оймяконья много теплиц, но столько, сколько в Предпорожном, нет нигде.

Решил зайти к Шелякову. Хозяин встретил приветливо. Высо­кий, жилистый, на вид крепкий, хотя, как выяснилось, ему уже шестьдесят.

- Михаил Иванович, говорят, вы арбузы выращиваете?

- Не только я.

- Первую теплицу в Предпорожном вы построили?.. А как все началось?

Шеляков неторопливо, как бы заглядывая в глубину прожи­тых лет, рассказал про свою долгую, трудную и неровную жизнь.

Родом он с Кубани, из Сальских степей. Пахал землю, сеял. В 1935 году попал на строительство дороги близ Комсомольска-на-Амуре. Не по своей воле, конечно, и не по комсомольской путевке. Год четко раскрывает причину переселения - семью раскулачили. Во время войны работал на магаданских приисках. На Индигирке появился в начале 1950-х. Устроился в лес­хозе. Но, как выходца из крепкой сельской семьи, а кулацкие - все были такими, за что поплатились, его всегда тянуло к земле.

Увлечение теплицами началось еще в 1953 году, когда он жил в Усть-Нере. Овощей тогда не завозили, а сельскому чело­веку всегда хотелось их, особенно свеженьких, с грядки. И Ми­хаил Иванович построил теплицу. С «мате­рика» прислали ему семена огурцов сорта «клинский». Через три года переехал в Предпорожный. В первую зиму теплицу построить не успел. Заложил парник. А со следующего года начал строить.

В горах самое трудное - достать хорошую землю. Сейчас ее завозят на грузовиках по зимнику издалека. А тогда выбирал по щепотке из-под корней деревьев. Навоз брал с бывшей конной базы.

Ели Шеляковы свежие огурцы и помидоры. Соседские жены начали «пилить» своих мужей.

- Ругались на меня мужики, - вспоминает Михаил Иванович с улыбкой. - Заварил, говорят, кашу. Теперь и нам приходится сельским хозяйством заниматься.

Некоторые в жизни не видели грядок - приехали из горо­дов, горняцких поселков. Боялись - ничего не получится. Но учи­лись друг у друга, набирались опыта. Сняв первый урожай, уже никто и не помышлял забросить это дело.

Теплица требует много времени. С осени овощеводы-любители заказывают посылки с семенами. Сами селекционируют. За многие годы узнали, какие самые выгодные сорта. Одни сорта дают крупные плоды, другие - более вкус­ные, третьи - созревают раньше, четвертые, наоборот, позже. Целая агрономическая наука для здешних условий.

Рассаду готовят еще зимой. Посмотришь в ином доме - всё заставлено ящиками, горшочками с зеленеющими растеньица­ми. Потом приводят в порядок теплицу. Некоторые делают их стеклянными. Шеляков и другие опытные овощеводы считают, что лучше теплицу обтягивать полиэтиленом. Правда, пленка ло­пается на морозе, и каждый год надо обтягивать теплицу заново. Начал таять снег - пора высаживать рассаду в теплицу. Но еще холодно даже днем, а морозы ночью за двадцать. Поэтому теп­лицу надо отапливать.

Выяснилось, что огурцы и помидоры плохо соседствуют. Лучше выращивать их отдельно. Для этого строят вторую тепли­цу или ставят перегородку. В прозрачных домиках растут также и лук, и редиска, и салат, и укроп, и всякая иная зелень. Что посадить на нижнем ярусе, что на верхнем - тоже премуд­рость.

Начали выращивать арбузы. Но прежде перепробовали мно­жество сортов. И вот они лежат в теплице Шелякова. Десятка два будет. Каждый - по полтора-два килограмма.

Огурцы, кабачки и арбузы надо опылять. Пчел, бабочек здесь нет. Приходится самому порхать от цветка к цветку и радоваться потом каждой завязи. А цветы кабачка открываются ненадолго. Надо успеть, а то будет пустоцвет.

Отсюда недалеко до Полярного круга, а значит бывают белые ночи… Вроде бы хорошо: больше светлого времени и быстрее овощи растут. Но Шеляков считает, что помидорам и огурцам нужна и темень, поэтому на ночь накрывает теп­лицы.

За долгие годы «тепличной истории» здесь сумели вывести свои сорта овощей, кото­рые имеют преимущества перед привозными. И уже из Предпорожного в другие края страны идут посылочки с семенами.

Возле двух больших теплиц Шелякова все засажено картош­кой, капустой, свеклой, морковью, редиской, укропом.

- И все это вызревает в открытом грунте?

- Вызревает. Если мороз не ударит. Это жена моя занима­ется. А еще ее любимое дело - цветы…

И в поселковом Совете и отдельным жителям Предпорожного я задавал один и тот же вопрос:

- Не преследуют ли те, кто имеет теплицы, меркантильные цели?

Дальше диалог развивался почти всегда так:

- Кому продавать-то? Теплицы у всех есть. В каждом доме овощи в достатке.

- А если урожай слишком большой?

- Избыток по государственной цене покупает продснаб.

- Есть какая-нибудь конкуренция?

- Только из-за престижа: у кого что уродилось, какой уро­жай. А так все помогают друг другу. Семенами, удобрениями, советом. Дело общее.

Дело общее… Увлечение теплицами, огородами приобрело воспитательный и социальный смысл. Жажды наживы нет. Люди радуются тому, что в любое время, к любому празднику, для любого гостя у них на столе есть овощи. Люди радуются кра­соте созревающих на полюсе холода плодов и ярких цветов. Кроме того, была решена важная экономическая проблема: в Предпорожный перестали завозить овощи. Местный продснаб около тонны помидоров и огурцов закупает у населения. Тепли­цы имеют теперь и больница, и детсад.

Раньше овощи завозили, например, из Киргизии. Представьте этот путь по железной дороге до Находки, морем до Магадана и еще тысячу километров в рефрижераторах по дорогам через горные перевалы. Представьте, и вы поймете, какие убытки нес­ло и государство, и продснаб, и люди, у которых ухудшалось на­строение после покупки порченых помидоров.

Очень существенно и то, что у большинства жителей поселка оказался заполненным досуг. Досуг, проблема которого особен­но остра в маленьких отдаленных поселках, заполнен полезным и творческим делом.

Примечание 2010-го года. Мои вопросы по поводу «меркантильности» сейчас, в ХХI веке кажутся неправдоподобно фальшивыми. Но это факт: при советской власти была запрещена частно-предпринимательская деятельность. За это сажали и на немалый срок! Я сам делал журналистский материал об уголовном деле против одного подмосковного инженера, которому дали срок - года полтора или два - за то, что он, будучи дипломированным специалистом, сделал за деньги какой-то бабуле проект подвода к ее частному дома газопровода! Исключения советская власть оставила лишь для старательских артелей, да кое-что еще из ремесел, чтобы занять коренное населения Севера и Юга страны.

Даже из этого отрывка видно, сколько теряла страна из-за отсутствия частного предпринимательства. Жители Оймяконья и в исключительно жесточайших климатических условиях, и при отсутствии нормального снабжения всем необходимым (хорошо, хоть семена можно было через посылторг заказать) обеспечили себя нормальными овощами. Какое гнилье продавали в магазинах, даже в московских, страшно вспоминать!

И чтобы положить еще факты на чашу весов в пользу предпринимательства и против действий советской власти, уничтоживший не только класс предпринимателей, но даже и сам дух предпринимательства из трудолюбивых россиян, приведу два таких примера. Меня поразила информация из источников царского времени: самое большое валютное поступление Россия получала от продажи… сливочного масла, поставляемого из Западной Сибири в Европу! Видимо, сказалась реформа Петра Столыпина.

И еще один поразительный факт. Также из старинных, и уже конечно не из советских источников. В тяжелые царские времена, когда бастовали и требовали (справедливо!) улучшения жизненных условий, Якутия поставляла хлеб в Иркутскую область!!! А что было в Советском Союзе с продуктами ко времени этого путешествия, и вспоминать тошно; и даже сейчас не верится, что так  было в крупнейшей сельскохозяйственной державе мира). Моё проживание в Якутии завершилось в советскую пору, когда довели богатейшую страну до того, что по карточкам давали ограниченное количество мяса, масла…

 

Казбек и другие

За Предпорожным горы подступают к реке еще ближе. С обеих сторон. Индигирка петляет, и порой не видно, куда уходит русло. Прижимаясь к мрачным скалам, река делает стремительные по­вороты.

Возле устья Иньяли домик заметил сразу. В глухих местах любая избуш­ка как на ладони. Пристал возле моторки, под обрывистым берегом на стремнине.

Приземистая избушка. С антенной. У порога сидят старик со старухой. Не удивились, не обрадовались, появление мое воспри­няли как должное. Только внимательные глаза сверлили, будто спрашивали: с чем пришел, незнакомец? Вдруг из-под их ног с лаем набросилась на меня низкорослая собака, рванула за шта­нину. Старик громко окликнул ее. И она быстро убежала.

- Вас Казбеком зовут?

- Так точно… А собака обычно не кусает - бесполезное дело. Это она уснула, а здесь, где вы стоите, у нее гнездо, щенки там. Вот она со сна и кинулась защищать…

В Якутии Казбек четверть века. И почти все годы прожил на Индигирке. Осетин. Но говорит без акцента. И вообще мало похож на кавказца. Может, потому, что в якутских снегах растерял черноту своих волос, ставших белыми-белыми. Жена, рус­ская, молча курила папиросу, не вмешиваясь в разговор мужчин.

Здесь они живут лет шесть. Заготавливают для прииска лес. Когда мороз наводит мосты на реках, сюда приезжают горняки за лесом. Делают из него рудничную стойку.

- Не скучно одним?

- На природе скучно не бывает. Только вот годы подбира­ются… Тяжело стало.

Имя его, звучное, красивое и непривычное, наверно, осталось за ним с тех пор, когда был он молодым и бравым парнем. Имя осталось, а фамилии его почти никто и не знает, да и отчества тоже. Так все и зовут - Казбек. И всем понятно, о ком речь. Для жителей Предпорожного дом Казбека своеобразный ори­ентир. До Казбека - это близко, за Казбеком - уже даль, глушь.

По ту сторону реки - серо-желтые горы. Совершенно голые, как выжженная пустыня.

- Трудно там, наверно, животным жить?

- Да, трудно, - соглашается со мной Казбек. - В прошлом году было сухо, травы мало осталось, а осенние дожди залили землю, и сразу мороз сковал. И чубуку теперь не видать.

- А рыбы здесь много?

- В Иньяли, когда мы поселились здесь, не поверите, было так: спина к спине. Маленький хариус не ловился. Бесполезное дело. Только крупный. И на удочку. Один ловит, другой не успе­вает чистить. А сейчас не то.

Иньяли - сравнительно крупный приток Индигирки, в устье этой реки и живет Казбек.

- Народ всякий попадается. Один с умом, а другой… Ты лови рыбу. Чего ее беречь? На то и рыба, чтоб человек питался ею. Но зачем губить просто так? Ведь до чего додумываются! Реку перегораживают. Бочками вылавливают, а потом всё равно рыба у них тухнет… И сети с мелкой ячеей ставят - мелочь гибнет.

Казбек вышел на берег проводить меня.

- То-то я не слышал мотора, - сказал он, увидав байдарку.

Проследил, как стремительно уносит меня река, и пошел к сво­ему дому.

Всей мощью река навалилась на левый берег. Возле утеса бу­руны, метровые волны. Холодный душ придал сил. А плыть еще далеко.

Петля Подкова… Река, завороженная красотой многокиломет­ровой каменной стены, приглушает свой неумолчный говор. Лишь стрижи, не боясь потревожить покой, вовсю гомонят у ка­менного обрыва, сложенного из сланцев. Река делает почти пол­ный круг и возвращается к той же горе с другой стороны.

Несколько домиков. Метеостанция «Предпорожная». На бере­гу две городского вида девушки. Одна из них смело входит в воду. Купается? Нет, оказалось, вылавливает плывущие бревна.

- Как водичка?

- Отличная! - весело отзывается бойкая девица.

Она зацепила шестом проплывающее мимо бревно, завела в тихую заводь.

- Вы всех пускаете в свои владения или только бревна?

- Заходите, гостем будете.

В прихожей вкусно пахнет жареной гречкой. В комнатах ре­монт.

- Кто же из вас начальник?

- Она уехала ненадолго.

- В джазе только девушки?..

- Не только. Есть гидролог. Ушел на водомерный пост. Да у начальницы - муж.

- Так что есть защита.

- От кого защищать? Люди редко бывают. Летом еще про­плывают. А зимой совсем мало. Разве что старатели доберутся. Они где-то в горах.

- А медведи не беспокоят?

- По сопкам лазают. А к реке не подходят. Вот рысь забе­гала зимой. Гидролог прямо на нашей площадке ее убил.

- И вам совсем, совсем не страшно в такой глуши? И не скучно?

Девушки смеются в ответ. Обе совсем юные. Правда, одна, можно сказать, уже ветеран. Две зимы здесь прожила. Более рослая и, наверно, более закаленная. Она-то и ловила бревна в воде, заготавливала на зиму (лес далеко от реки). Другая всего несколько месяцев назад приехала из Владивостока, где окончила техникум.

Молодые, красивые, задорные, веселые… И вдали от всего: от танцев, кино, театров, последних мод, мам, парней… Близко только работа. Ступил за порог - и вот она, площадка, на кото­рую каждые три часа выходят днем и ночью, в стужу и в ли­вень.  И даже тогда,  когда  наведываются  непрошеные таежные гости.

- Знали, на что шли. Сами выбрали профессию. - Вот и весь их ответ. Ради любимой работы многим пришлось пожертво­вать. Это я уже слышу не в первый раз - да, чтобы работать в таком уединении нужно быть или романтиком, или отшельником… Или сильно не любить городскую жизнь.

На прощание девушки меня «обрадовали»: за сутки вода поднялась на полтора метра. И продолжает прибывать.

Ближе к Тебюляху стали попадаться палатки. Туристские. Но не для туристов. В них живут сенокосчики: самые лучшие травы растут в долинах рек.

Недалеко от Тебюляха река делает резкий поворот на запад, Индигирка ускоряет бег. Еще издалека заметил белые барашки. Селивановская шивера… Названа в память о погибшем здесь участнике экспедиции Наркомводтранса в 1931 году. Шивера - предвестник знаменитых и более страшных Момских порогов. Некоторые путешественники, прежде чем плыть дальше, прове­ряют здесь свое снаряжение. И себя.

Стал рулить вправо, где река поспокойнее. Но течение и вы­рвавшийся из ущелья сильный ветер неумолимо тащили меня к барашкам. Поставить байдарку лагом (боком) к волнам нельзя: они метровой высоты, и байдарку перевернет. Поэтому уйти да­леко от порожистой части русла не удалось. Все же проскочил мимо пенистых гребешков. Но и здесь, на менее крутой волне, меня всего обдавало перехлестывающейся через нос и борта во­дой. А самое опасное - моя брезентина стала изгибаться на волне, как червяк, и… заскрипела. Не дай бог разломится в таком месте…

Вверх поднималась моторка. Далеко обошла буруны. Успел рассмотреть: мужчина и старушка с улыбкой наблюдали за моим барахтаньем в водяной кипени. Им смешно…

Шивера позади. Все мышцы дрожат от перенапряжения. От­личное боевое крещение получили и я, и байдарка! Такая подготовка пригодится при прохождении страшных Момских порогов. Если решусь, их преодолевать на байдарке…

В каменной трубе

На левом берегу ровный ряд бревенчатых домов. Это Тебюлях.

Редкий случай - село прямо у главного русла. Впрочем, здесь ведь одно русло. По ту сторону реки горы, позади села тоже горы. В сумерках они мрачные, таинственные.

Поначалу удивился, что мальчишки не заинтересовались бай­даркой. А потом понял причину такого невнимания: мальчишки окружили ярко-красную пожарную машину и наблюдали за шоферами, которые копались в ее моторе. Затем мотор взревел, автомобиль стал носиться по селу под веселое гиканье ребятни. Юные жители маленького поселка много чего видели: и разные лодки, и машины (зимой приезжают), и тракторы, и самолеты, и вертолеты… А вот пожарную машину не видели.

Байдарку и прочие вещи уложил в палатку, что стояла возле одного дома. Хозяева уступили мне свою спальню, перейдя в детскую. За ужином я не только принимал угощения, но и сам потчевал предпорожнинскими помидорами и огурцами. Самый красный помидор хозяйка отложила.

- Дочке, - пояснила она.

- Где же она?

- В детском саду. В круглосуточном.

Хозяйка родом из этого села, училась в Якутске в кооператив­ном техникуме. В столице познакомилась со своим будущим му­жем, который работал бурильщиком в изыскательском отряде проектного института. Поженились, приехали сюда.

Утром первым делом зашел в контору. Рубленое зда­ние, как и все дома в селе. Отличие: возле конторы нет ограды, да и дверь всегда открыта.

Управляющий отделением, загорелый мужчина средних лет, неторопливо рассказывал о своем хозяйстве.

Тебюляхское отделение, как и весь совхоз «Момский», зани­мается оленеводством и животноводством. В узкой горной доли­не обеспечить кормами крупный рогатый скот нелегко. Долгие месяцы коровы стоят под крышей, сена надо очень много. Его заготовкой занимается несколько бригад сенокосчиков.

В Тебюляхском отделении три тысячи оленей, около двух­сот коров, полторы сотни лошадей. Оленеводство - здесь главная отрасль, и, как везде в Якутии, самая доходная.

Есть в селе хорошее школьное здание, но оно пустует, заня­тия не ведутся уже несколько лет. Здесь осталось пять учени­ков, их перевели в райцентр, в интернат. Проблема малых сел - отток населения в города, крупные поселки, села. Уезжает молодежь, сокращается рождаемость. Но в последние годы наме­тилась тенденция к закреплению кадров. Все больше молодежи остается в селе. И это заметно по «подрастающему поколению»: в детском саду довольно много малышей. Так что в Тебюляхе, очевидно, вновь откроют школу.

На мой вопрос, можно ли на байдарке проплыть пороги, управ­ляющий отрезал категорически, даже резко: «Нет!» Несколько дней назад вниз перегоняли моторку. Люди и моторка пропали. Сейчас ве­дутся поиски.

Я просил управляющего дать мне моторку для осмотра под­ступов к порогам. «Опасно!» - вот и весь сказ. С тем и разо­шлись.

Раньше в Тебюляхе жили три якута лоцмана. Они проводили караваны. В тридцатые и сороковые годы, когда начиналось про­мышленное освоение здешнего края, геологоразведчики грузы перевозили самосплавом на кунгасах (больших, тяжелых лодках). Один из старейших геоло­гов Верхнеиндигирской экспедиции, Иван Ануфриевич Середа, рассказывал мне, как спускался на кунгасе через пороги.

- Добрались до Тебюляха. Здесь кунгасы обшили еще од­ним слоем досок, для прочности. Взяли лоцмана и - вниз. Толь­ко успевали править. Страшна там река. С двух сторон отвесные скалы. Скорость сумасшедшая: до тридцати с лишним километ­ров в час. Жуткий рёв. Брызги. Огромные, метров до трех, вол­ны. И не знаешь, когда и откуда ударит волна. Она возникает внезапно, с любой стороны, по разным причинам: от скорости падения воды, от ударов о скалы, от подводных камней… Редко бывало, чтобы в караване все кунгасы оставались целы.

Все, кто когда-либо проходил Момские пороги и с кем мне довелось беседовать, заявляли, что второй раз испытывать судь­бу они не рискнули бы. А люди эти не робкого десятка. Каж­дый из них преодолел немало таежных рек, не раз а одиночку ходил по горной тропе. Но пороги… Дурная слава ходит о них.

В 1931 году здесь погибли руководители экспедиции Наркомводтранса В. Д. Бусик и Е. Д. Калинин. Они ездили на моторке ис­следовать подходы к порогам и не вернулись…

Но ведь проплывали же здесь на кочах русские казаки-перво­проходцы! Не по воздуху же пролетали Дежнев, Стадухин и их товарищи! Проплывали. Конечно, некоторые первопроходцы по­гибли. Создана даже легенда, в которой говорится, что разбился коч, и все утонули, кроме одного. Проплыв все пороги, он вылез на берег в устье притока. Именем спасшегося счастливчика яку­ты назвали приток Тихон-Юрях.

Снова передо мной вопрос: плыть или не плыть? Пятьсот ки­лометров пройденного пути закалили, придали уверенности в свои силы. Да и Селивановская шивера испытала. Но если бы был низкий уровень воды… Тогда можно было бы при необходи­мости вылезть на берег и осмотреть порог или протащить бай­дарку по берегу через опасное место. Но вода высокая. И все прибывает. А при таком уровне воды совершенно нет береговой кромки. Если перевернешься или разломает байдарку - часа полтора-два придется барахтаться в ледяной воде, как неизвест­ный Тихон, пока не пронесет через все пороги. Мыслимо ли вы­держать такое купание? Хотя и закалял себя, купался каждый день в индигирской воде, но такой продолжительной ванны вряд ли выдержу. К тому же последний диагноз кардиолога - ишемическая болезнь сердца - заставляет, насколько возможно, быть осторожным. В шутку успокаиваю себя: вот когда жизнь будет недорога, тогда и пройду Моские пороги. А когда она будет недорога? Это - абсурд.

Итак, решено: пороги преодолею по воздуху.

Палатка на взлетной полосе 

Ждали самолет, который летел бы в Хону (Мому). Или куда-нибудь еще - лишь бы улететь из этой дыры, затертой среди гор.

Над горой показалась черная точка. Все оживились. Точка медленно перевалила через хребет, стало слышно жужжанье. И, почти не увеличиваясь в размерах, высоко-высоко над нами прочертила она невидимый след и скрылась за другим хребтом. Ждали долго. Только часов в восемь вечера стало ясно, что самолет не прилетит: поздно, да и ветер разгулялся не на шут­ку. Все, удрученные, разошлись. Возвращаться в дом, где ноче­вал, мне не хотелось. Решил остаться на взлетной площадке. Пусть буду один, зато не надо таскать рюкзаки.

Но я оказался не один. Под навесом, сооруженным из двух обитых жестью щитов, на многочисленных рюкзаках лежал па­рень лет двадцати.

- Неделю жду вертолет, - пояснил он, когда я его потрево­жил. - Все нет и нет. А надо вот так в оленстадо попасть.

Познакомились. Володя только что окончил сельское вете­ринарное профтехучилище в селе Тюнгюлю, которое находится недалеко от Якутска. Он эвен, родом из Момского района. По­лучив назначение и два ящика медикаментов, ждет вертолет, чтобы добраться до своей оленеводческой бригады. В стадах появилась какая-то болезнь, и помощь ветеринара необходима. Разбили палатку. Володя достал тушенку, я - чай, сладости, последние огурцы и.помидоры. На лугу возле взлетной полосы дров полно: когда-то бульдозер расчищал площадку, и весь сушняк остался в неприкосновенности. Костер, раздуваемый ветром, запылал мощно и уверенно.

Ветер усилился. Не имея в долине четкого направления, он крутился возле нашей палатки, находил щели, надувал ее пузы­рем. Захлопал дождь. Дневной жары как не бывало.

Володя мне очень понравился. Был он непосредствен, добр и весел. С таким соседом можно хоть месяц ждать самолет. Не даром Иван Черский называл эвенов французами Севера. Называл за их живой, общительный и веселый нрав, за умение красиво и эффектно одеваться. Эвен, прирожденный оленевод, даже в сво­ей повседневной кочевой жизни одевается в красиво расшитые меховые одежды. Эта традиция сохранилась до сих пор. И те, кто впервые попадает зимой к эвенам-пастухам, начинают подозревать, что они разоделись специально к приезду гостей.

- Володя, я не знаю ни одного эвенского слова. Язык ваш сильно отличается от якутского?

- От якутского сильно, а вот с эвенкийским наш язык схож. Часто даже наши народности путают, но мы разные.

-  Как будет по вашему «здравствуйте»?

- Здоробо.

Я рассмеялся, он тоже, и урок эвенского языка на этом за­кончился. В эвенском, как и в якутском, немало слов, заимствованных из русского. Но произносятся они и пишутся по-своему. Скажем, если увидите якутскую вывеску «остолобуй», то вы легко догадываетесь, что там можно поесть.

- Вы спать хотите?.. Ну, спите. А я не хочу, - сказал Володя.

Он повернулся на бок… и мерно засопел. Он что-то огорчен­но шептал во сне. По-видимому, ему снились больные олени, до которых он никак не может добраться. Я долго ворочался. Па­латка хлопала, трепыхалась, прыгала, как утка в когтях у ястреба.

Ночью проснулся. Рёв от ветра. Палатка ходила ходуном, один край обвис. Дождь прекратился. Я вылез наружу, поправил валуны, за которые была привязана палатка. Тучи оседлали горы. Погода явно нелетная, но ветер может развеять к утру всю хмарь.

Новый день начался с ожидания. Чтобы скоротать время, устроил экскурсию по окрестностям Тебюляха.

В густом лиственничнике наткнулся на грибы. Собрать на жа­рево? Гриб за грибом. И вдруг… лошадиный череп. Еще один. Еще. Десятки. Лежат на ковре лиственничных иголок, висят на стволах. Кладбище? Но почему одни только черепа? И возле до­мов?

Для якутов, исконных коневодов, конь был нечто вроде свя­щенного животного. И черепа самых любимых лошадей до са­мого последнего времени якуты не предавали земле, а вешали на деревья близ дома. Найденные мною полуистлевшие чере­па - память о пережитках прошлого, о язычестве, о тотемизме.

Вдруг услышали шум моторов самолета. Летит? Летит… Ле­тит! Мы запрыгали, как зимовщики на льдине, увидавшие пер­вый самолет. «Антон» развернулся над селом и пошел на посад­ку. Но на полосе преспокойно разгуливали коровы. И хотя поро­дистый бык миролюбиво уступил дорогу самолету, стадо не то­ропилось последовать примеру вожака. Летчик провел машину на бреющем полете. Коровы меланхолично посмотрели вслед уходящей в новый вираж машине, но покидать поле не собира­лись. Пришлось вмешаться нам. И со второго захода самолет сел. Но, увы, даже помощь летчику при посадке нам не помогла. Самолет прибыл за олениной и, загрузившись, улетел.

- Мясо ему дороже людей, - сердито проворчал один из пассажиров.

- Но мясо-то - для людей, - справедливо возразил дру­гой.

В воздухе что-то застрекотало. С неба свалился и стремительно сел вертолет. Но едва рассе­ялась пыль, поднятая винтокрылой машиной, как нам сообщили, что он летит в Усть-Неру. Прямо, как у Высоцкого: «но мне туда не надо».

Прибыл еще один вертолет - по заказу совхоза. Его командир, уже немолодой пилот, расстелил карту и внимательно выслушал просьбы тебюляхцев, куда и зачем надо лететь.

Первый рейс в оленстадо, что находится недалеко. Отпра­вился туда и я. И вот позади остались острые вершины гор, а дальше - чистай, высокогорное безлесное плато. Над одной из тонких синих ниток, рассекших желто-бурое полотно чистая, вер­толет пошел в крутой вираж. Потом я увидел, как по чистаю ко­сым углом неслось быстро, очень быстро испуганное оленье ста­до. Возле белых палаток мы сели. Я познакомился с подошед­шим - старшим оленеводом Тимофеем Голиковым. Он тоже эвен. Из села Сайды, что находится ниже Хонуу, на берегу Индигирки. До родного села километров двести - триста, но это привычная отдаленность от родных мест. Впрочем, эта речушка, эти лысые горы, покрытые ягелем, тоже родные места, ведь здесь проходит вся жизнь оленевода.

Голиков быстро повел меня к стаду. Оно оказалось за хол­мом. Подъем крутой. Как это олени с такой скоростью убегали от вертолета? Стадо спокойно пощипывало ягель. Лишь самый ближний к нам красавец олень поднял огромные, разлапистые рога, замер. Мы приблизились метров на сто. Все стадо посте­пенно отходило подальше, но вожак стоял не шелохнувшись. Какая гордая осанка! Какие изумительные рога! В стаде около двух тысяч оленей вместе с тугутами - оленятами. Обычная численность.

Работа у оленеводов очень трудная. Олени считаются домаш­ними, но они почти дикие. Общение с человеком относитель­ное. И когда домашние встречаются с дикими, то нередко по­следние уводят целые стада «цивилизованных собратьев. Много вреда оленеводам причиняют волки. Их за последние годы развелось столько, что пришлось отстреливать с вертолета.

Очень серьезная проблема - корм. Казалось бы, вон сколь­ко ягеля! Все здешние горы покрыты этим неприхотливым растением. Горная тундра - сплошной желто-серый ковер ягеля. И все же его не хватает. Олени не только поедают его, но и вы­таптывают. Если пасти стада на одних и тех же местах, то вскоре ягель исчезнет там. А восстанавливается растительность на Се­вере очень медленно, гораздо медленнее, чем в средних широ­тах. И нужно так проложить маршрут, чтобы он не повторял пройденного пути, чтобы ягель успевал расти. Маршруты выби­раются с учетом рекомендаций ученых. Для каждого стада свой.

Много хлопот оленеводам доставляет такой маленький, почти незаметный «зверь», как комар. Из-за него приходится кочевать туда, где его меньше: повыше в горы или поближе к Ледовито­му океану. Миграции совершают не только домашние олени по велению человека, но и дикие по велению веками выработан­ного инстинкта. Тысячные стада идут за сотни километров к побережью Ледовитого океана, а затем обратно к горам.

Обо всем этом я, конечно же, не говорил с Голиковым, у меня попросту не было на это времени. Это мне было известно и раньше. Торопливо возвращаясь по кочковатой земле к вертолету, мы говорили о быте.

Оленеводы живут в обыкновенных туристских палатках. Внут­ри они обложены оленьими шкурами. Конечно, это лучше, чем каркасные тордохи, на установку которых уходило много време­ни. Но если мы, горожане, в туристской палатке проводим мак­симум три-четыре недели отпуска, то оленеводы - почти круглый год. Поэтому оленеводам нужны передвижные современные жили­ща. Теплые, благоустроенные, легко транспортируемые на дру­гое место. Но, увы, это всё еще остаётся недостижимой мечтой.

Вот об этом мы и успели поговорить с Тимофеем.

Поднимался вертолет, когда уже началась легкая изморось, едва ушли от туч и втиснулись в ущелье. По каньону миролюбиво из­вивалась серая лента Индигирки. Река повернула на запад, мы же взяли курс на северо-восток. Справа и слева от вертолета гро­моздились островерхие горы, за которые цеплялись пухлые тучи.

Центральную гряду хребта Черского пришлось пересечь по воздуху. К сожалению…

См. также:

Анатолий Панков, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть первая: теплоходом - из Якутска в Хандыгу, на грузовиках - из Хандыги в Оймякон.

Анатолий Панков, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть вторая: из Оймякона в Усть-Неру на байдарке.

Анатолий Панков, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть третья: Усть-Нера и ее окрестности.

Анатолий Панков, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть пятая: через Момские пороги - по воздуху, на байдарке из Хону в Дружину.

Анатолий Панков, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть шестая: из Дружины в Чокурдах на «Заре».

Анатолий Панков, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть седьмая: по воздуху из Чокурдаха к Воронцовскому провалу, из Чокурдаха в район Мамонтова кладбища, а также из Чокурдаха в сторону Русского Устья; на байдарке по рекам Берелех и Индигирка до Чокурдаха.