Разделы

Архив сайта

Ссылки


Страницы

Новые публикации

Управление

Оймяконский меридиан

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. 

Часть третья: Усть-Нера и ее окрестности.

КРАЙ ГОРНЯЦКИЙ

Мужество первопроходцев

Брожу по знойным улицам Усть-Неры, прячась в тени каменных домов, и думаю о том, что этот один из лучших и самых крупных посёлков городского типа Якутии достоин называться городом. Городом, построенным в одном из самых холодных уголком Земли. И в одном из самых проклятых мест СССР - на территории «Архипелага ГУЛАГ».

Шестого августа 1937 года три гидросамолета МБР2 приводнились на Индигирке близ устья Неры. Этот день считается днём рождения Усть-Неры. Своему рождению в этом труднодоступном месте посёлок обязан природ­ным кладам, и не только золотым.

Первым, кто установил золотоносность здешне­го края, был, как уже говорилось, С. В. Обручев. Но промышленных запасов он не обнаружил.

Слух об открытии золота на Колыме стал рас­пространяться по Дальнему Востоку… Однако гражданская война долго не давала возможности заняться освоением далёкого края.

Лишь с 1926 года сюда потянулись старатели-одиночки. А в 1928 году Геологический комитет страны направил на Колыму экспедицию во главе с Ю.А. Билибиным, который до этого работал на Алдане, В 1930 году сюда направили вторую экспе­дицию - во главе с В. А. Цареградским.

В ноябре 1931 года создается Государственный трест по дорожному и промышленному строительству в районах Верхней Ко­лымы, впоследствии печально известный массовым использованием труда заключённых - «Дальстрой». Но он сы­грал ведущую роль в освоении природных богатств в Восточной Якутии. Однако первые месторождения золота в бассейне Инди­гирки были открыты не колымскими геологами.

Развивающаяся промышленность Советского государства требовала многих металлов, в том числе и олова. На поиск это­го дефицитного металла было послано несколько экспедиций. Одну из них возглавил инженер-геолог Юрий Александрович Одинец. В середине марта 1932 года Одинец и три его помощ­ника приехали в Якутск, набрали рабочих, нашли транспорт, про­довольствие и заторопились в путь, поскольку близилась весна, а с ней исчезнут ледовые дороги. На Индигирку прибыли только 1 мая. Не дожидаясь последних отрядов, стали перевозить имущество к месту строительства базы. Днём началась подвиж­ка льда, поверх него текла вода, люди и олени брели по колено в воде. Старались больше передвигаться ночью, при замороз­ках. И, несмотря на такие исключительно сложные условия, к концу мая вся экспедиция обосновалась на месте. А уже 5 июня, когда в горах ещё лежал снег, отряды вышли в первые марш­руты. Олово найти не удалось, зато обнаружили в бассейне Ин­дигирки золотоносные россыпи.

После завершения работ база экспедиции - жилые дома, столовая, пекарня, первая в районе баня - была передана Оймяконскому райкому комсомола для организации комсомольской коммуны. Оставили коммунарам даже часть продовольствия.

Обработка геологических материалов проводилась в Москве. К маю 1934 года её закончили. Но поскольку прогнозы о место­рождениях олова - основная цель экспедиции - не подтверди­лись, «Союзгеоразведка», посылавшая экспедицию, постановила прекратить геологические работы.

Однако обнаружение золота послужило толчком к дальней­шим геологическим исследованиям Индигирки. Результаты ра­боты были сообщены «Дальстрою», и поисковый отряд базы дальних разведок, которую возглавлял С. Д. Ваковский, продол­жил работы в бассейне Индигирки. Затем здесь появился отряд И. И. Галченко. На следующий сезон, в 1936 году, в бассейн Неры была послана партия Е. Т. Шаталова, а в 1937 году создана Индигирская экспедиция во главе с В. А. Цареградским, впослед­ствии Героем Социалистического Труда. Часть этой экспедиции во главе с А.П. Васьковским добиралась не с востока, а с юго-запада. 6 августа три гидросамолета взмыли с водной гла­ди Алдана и через несколько часов приводнились на Индигирке.

Прибывшие перебрались на берег, перенесли продовольствие, снаряжение. Сложили. Огля­делись. Сплошной стеной стоят лиственницы. Никого. Зверьё от шума моторов попряталось. Люди на этот шум не пришли. Ди­кие места. Лишь вдалеке от реки стояла одинокая юрта якута Кривошапкина. В тот же день поставили палатки. Так родилась Усть-Нера.

Мне показывали фотографии тех лет. Под высокими строй­ными лиственницами - светлые палатки. На другом снимке, уже зимнем, - первый дом. В девять брёвен высотой. Ещё сни­мок: Охотный ряд - первая улица Усть-Неры, небольшие руб­леные избы.

В конце 1937 года геологи Верхнеиндигирского геологораз­ведочного района под руководством Ю. Н. Трушкова начали детальное обследование правобережья Индигирки. Трушков первым обобщил геологические материалы предыдущих лет. Возникали новые отряды, партии.

Много трудностей приходилось преодолевать первопроход­цам. Самая главная - удалённость, необжитость края, малочис­ленность коренного населения.

Грузы завозили главным образом через Магадан. По проби­той трассе - на машинах, где трасса кончалась, начинался оленный путь. Но даже и эти северные «вездеходы» с трудом проби­рались через перевалы, по ущельям, по каменистым долинам, замёрзшим руслам.

Возили грузы и по старинной тропе с Охотского побережья: через перевал на Куйдусун, до Оймякона, а оттуда на плотах вниз по Индигирке. По тому самому водному пути, по которому я только что проплыл.

Огромным событием в жизни индигирских геологов и всех жителей этого труднодоступного района стал приход первой автоколонны. Было это так.

В январе 1940 года автобаза в магаданском поселке Бёрёлёхе получила приказ передать индигирским геологам четырна­дцать автомашин. Нагруженные оборудованием, материалами, техникой, автомашины вышли в путь 14 января. До села Аркагала, куда только что подошла трасса, прошли относительно быст­ро и легко. А дальше началось бездорожье. Ведь даже на те­легах в этих местах никогда не проезжали. Только верхом.

Уже в девятнадцати километрах от Аркагалы вынуждены были остановиться. Налетела пурга, всё замело: ни проехать, ни пройти. Решили переждать пургу. Двинулись дальше лишь че­рез три дня.

Наконец, пройдя за полмесяца сто тридцать километров, ав­токолонна приблизилась к главному препятствию - Колымо-Индигирскому перевалу. В гору машины никак не поднимались. Тогда кто-то предложил установить столбы и, цепляя за них тросы, с помощью воротков вытягивать грузовики наверх. Так и сделали. Два грузовика кое-как затащили. Они помогли под­нять остальные машины. Дальше пошли своим ходом, но не более десяти километров в день. Люди всё время разгребали снег, который достигал метровой толщины.

Интересно отметить один факт: машины были газогенератор­ные, то есть работали на дровах. Дров пожирали очень много, а раздобыть их было трудно: высокогорье, лес мелкорослый. Шо­фёрам приходилось после дневной смены за рулём ночью заго­тавливать чурки.

«И вот наступил долгожданный день, - писал впоследствии участник этого перехода Николай Николаевич Карасёв. - На шестьдесят четвёртые сутки мы прибыли на Индигирку. Встре­чать нас вышли все обитатели тогда ещё совсем маленького по­сёлка Усть-Нера. Нас качали на руках, целовали. Неописуемая радость светилась на лицах участников перехода и геологораз­ведчиков».

Многое мне известно о первопроходцах Индигирки по кни­гам, старым газетам и журналам, по пересказам геологов. Но хотелось встретиться с человеком, который всё видел сам. Мно­гих из знаменитых индигирских геологов давно уже нет в жи­вых, некоторые перебрались на «материк». И всё же мне назва­ли одного из ветеранов, и ныне работающего здесь.

Мы встретились с Евгением Петровичем Данилогорским тёп­лым вечером, у него дома. Просторная квартира с высоким по­толком. Поздний час. В комнате стало сумеречно, но свет мы не зажигали. Неярко светился экран телевизора, на который, увлечённые разговором, мы не обращали внимания.

Данилогорскому есть что рассказать. Он один из старейших геологов Индигирки, хотя с первого взгляда я даже разочаро­вался: мне показалось, что его ошибочно назвали ветераном. Не­высокого роста, сухощавый, подтянутый, выглядел он довольно моложаво.

- Приехал я сюда в декабре сорок четвертого,- начал рас­сказывать Евгений Петрович. Говорил он о былом очень просто, без рисовки и эмоций, как о самом обычном деле. - Приехал с Колымы. Там посчитали, что суровее условий на земле уже и не может быть. А здесь оказалось ещё холоднее.

В Усть-Нере, где тогда жило уже около пятисот человек, его поселили в палатке. С вечера натопишь - жарко, прогорят дро­ва - через час-два холод. Высунешь ненароком голову, волосы примерзают к подушке.

Данилогорский занимался съёмочными работами. За многие годы обошёл немало рек и ручьёв бассейна Индигирки. И боль­ше всего запомнился именно первой год работы - на Ольчане. Уходили в маршрут, как правило, пешком. Шли напрямую, через перевалы, по ущельям. Лишь груз доставляли на лошадях. На­верно, каждый такой поход остался в памяти на всю жизнь. Но Евгений Петрович о себе рассказывает скупо. С большей охотой он говорит о таких первопроходцах, как Спрингис, Шаталов, Раковский.

- А были у вас, Евгений Петрович, открытия, ценные наход­ки?

- В сорок девятом повезло мне. Я тогда был начальником партии. Открыли одно золоторудное месторождение. Оно те­перь уже давно отработано. Вот, пожалуй, и весь мой, так ска­зать, личный вклад в открытие золотых месторождений, - с иро­нией закончил Данилогорский.

- Почему «повезло»? Разве дело в везении?

- И в везении тоже. Особенно в те годы. Сколько было случаев, когда один отряд пройдёт, всё изроет и ничего не най­дёт. А другой по его следам идёт - открывает месторождение. В первые годы геологоразведка всё-таки была более упрощён­ная, что ли. Конечно, имелась теоретическая база, но ещё недо­статочно прочная, нередко противоречивая. Часто успех зависел от интуиции, а интуиция - от опыта. Да ещё от какого-то врож­дённого шестого чувства. Как у собак: понимаю, а объяснить, не могу. Ну, и, конечно, ноги, руки - тоже дело не последнее. Основ­ная надежда на них была. Главный инструмент - молоток. Оле­ни, лошади - редко, а машин, гидросамолётов почти совсем не было.

- А сейчас разве не приходится ходить с рюкзаком по го­рам?

- Приходится. Съёмщикам. Теперь легче. Тогда даже карты настоящей не имели, только глазомерные. А в конце сороковых годов появились аэрофотосъёмка, геохимические и другие ме­тоды. В середине пятидесятых к нам прилетел первый вертолёт. Дали нам вездеходы… Это - революция в нашем деле. Теперь мы привыкли ко всему этому. Мало вертолёта - давай десяток, да помощнее. Целую аэродесантную партию  организовали…  Сколько пота было пролито на шурфах да канавах! И хотя сейчас от них не избавились, доля этих работ значительно снизи­лась. Ядерная физика   помогает   при   лабораторных   анализах…

- Вы сейчас, как мне сказали, возглавляете тематическую партию экспедиции. Это уже ближе к науке…

- Основная задача тематиков - геологическая перспектива района. Изучаем архивы, вытаскиваем на свет божий даже за­бытое, но представляющее сейчас интерес. Где-то кто-то нашёл любопытный кусок породы, может быть, даже обнаружил лишь проявление какого-либо полезного ископаемого, но в те годы это не было нужно, а теперь изменилась конъюнктура, и находки вы­глядят в ином свете. Внимательно следим за текущими делами геологов, обрабатываем материалы, обобщаем.

На пианино лежат два камня. С разрешения хозяина я взял их. Поднёс поближе к   настенному бра, включил свет, чтобы лучше рассмотреть камни. Один - нежнорозового цвета, дру­гой - белоснежный, просвечивается…

- Неужели это мрамор?

- Да.

- И много его?

-Да вот два кусочка осталось. Очень редкостный и инте­ресный цвет. А белый - чистоты необыкновенной.

- Это у вас дома два кусочка, а в природной кладовой сколько кусочков?

- Мы насчитали десять миллионов кубических метров.  Хва­тит многие города одеть в эту красоту,

- Ваше открытие?

- Да. Мы работали на Тирехтяхе, притоке Момы. Когда-то там была зона активной вулканической деятельности. И вот в результате катаклизмов одна из речек была перегорожена ска­лой. Высота скалы метров четыреста, ширина у основания с полкилометра. Вся эта скала - мраморная. Ещё вот что любопытно. Скала разделила долину речушки как бы на два мира: вверх и вниз от скалы разный микроклимат, даже животный мир отли­чается. Недаром московские геологи назвали это место Затерян­ным миром. По Конан-Дойлю.

- И что же теперь с этим мрамором будут делать? Это же такое богатство.

- Ничего. Ещё не пришло время для него: дорог нет, слиш­ком большие затраты нужны, чтобы добывать…

Но когда-нибудь и это богатство понадобится, и тог­да добрым словом вспомнят тех, кто его открыл.

Рассказывая о Данилогорском, я никак не хочу выделить его, подчеркнуть какую-либо исключительность (за это он на меня обиделся бы), затушевать, принизить роль других ветеранов геологических исследований бассейна Индигирки.  Напротив. Всем первопроходцам памятник - нынешнее Оймяконье, один из наиболее развитых индустриальных районов Якутии. Впрочем, памятник не только им, разведчикам недр, но и тем, кто первым начинал здесь промышленное освоение открытых природных кладов, Памятник в том числе тем, кто остался в этой промёрзлой земле навсегда.

Годы войны - годы созидания

Впервые добычу золота в бассейне Индигирки начали ещё в грозном 1941 году под руководством одного из старейших пер­вопроходцев Оймяконья Петра Емельяновича Станкевича (впо­следствии он был похоронен там, где начинались работы).

Первый прииск возник в начале сорок четвёртого года. Бла­годаря успешным действиям наших войск на всех фронтах вера советского народа в скорую победу крепла, и потому новый прииск назвали «Победа». Этот первый прииск существует и по сию пору. Чуть позже появились и другие прииски, а потом со­здали горнопромышленное управление. За короткий срок «Дальстрой» выделил необходимые материальные ресурсы, лю­дей.

Геологоразведчики Усть-Неры и местное население - якуты тепло приняли прибывших горняков. Как ни тесно было в избуш­ках, потеснились, поселили к себе. Усть-Нера стала развиваться быстрее. Строили дома главным образом из леса, что рос во­круг Усть-Неры, потому-то в посёлке не осталось ни одного де­рева и приходится теперь его озеленять. Но в других посёлках, где жителей поменьше и леса побольше и которые возникли позже, этой экологической беды не случилось.

Если самые первые прииски возникли всё-таки не совсем на пустом месте - раньше пришли геологоразведчики, - то осталь­ные появились в совершенно глухих местах. Вот как рождался прииск «Маршальский».

Первым на место, где должен был возникнуть прииск, отпра­вились маркшейдер Н. И. Скиба и ещё один работник. Скиба на Индигирку прибыл с Колымы. «Направление в холодный и мало­освоенный Оймяконский район воспринял как боевой приказ военного времени», - вспоминал он позже. Но из Усть-Неры надо было ехать ещё дальше в горы. Ехали с оленьим обозом. Поскольку олени сами себя кормят, то с вечера их надо было распрягать и отпускать на волю, а утром собирать, ловить, за­прягать… Лишь на шестые сутки добрались до места.

Вслед за оленьим обозом поехали на тракторе начальник прииска, главный инженер и другие. Погрузили на сани продо­вольствие, инструменты и отправились. Хотя морозы были за пятьдесят, но лёд часто не выдерживал, трактор проваливался. В таких безлюдных безмашинных местах надежда только на себя. Поэтому заранее запаслись специальной лебёдкой. Она и помогла вытаскивать трактор.

Прибывших тепло встретили геологи, выделили из своего скудного «жилого фонда» юрту. И горняки жили в ней месяц, каждый день уходя на работу за восемь километров. Потом на месте поставили палатку. Рубили, распиливали  деревья, сушили сено, заменявшее мох, строили дома. Общими усилиями срубили баню, пекарню, контору. Одновременно вели горные работы: заложили шахты, наметили полигоны. Мороз доходил до пятидесяти пяти градусов, но всё равно работали. Накануне нового, сорок пятого года закончили первый жилой дом. Окна затянули мешковиной. Освещение - коптилка. Кроватей, табуреток не было. Спали на нарах из горбыля. Обеды готовили и стирали сами.

В первое время золотосодержащие породы отбивали ломами при свете факелов. На-гора подвали её с помощью воротков. Промывали, как старатели в старину, на лотках. Позже построили два примитивных промывочных прибора.

Технику, инструмент, продовольствие доставляли зимой на тракторах и оленях, летом - на неуклюжих, громоздких, утюгообразных кунгасах.

Многие ветераны золотодобычи живут здесь. На их глазах происходили все изменения. Как о начале технической революции вспоминают они о появлении первых электрических свёрл. Паровые экскаваторы сменились более мощными бульдозерами.

Одновременно решались и многие другие задачи развития всего района. Вот основные вехи.

Осенью сорок пятого круглогодичная дорога связала Усть-Неру с Магаданом. Началось движение автобусов. Эта трасса и сейчас «кормит» Верхнеиндигирский горный край.

Через год совхоз «Балаганнах» (потом вошёл в состав совхоза «Дружба») дал первую свежую капусту на полюсе холода.

Пущены паровые турбины на Индигирской теплоэлектроцентрали.

В пятьдесят втором создана автобаза в Артыке, одна из крупнейших в Якутии и на всём Северо-Востоке.

Пять лет спустя на прииски Индигирки пошёл ток Аркагалинской ГРЭС.

В шестидесятом появилась первая драга.

Среди тех, кто начинал осваивать природные богатства Оймяконья, выросли замечательные специалисты, отличные организаторы производства, мастера своего дела. В 1961 году Конраду Бернардовичу Мацкепладзе, начинавшему на прииске «Маршальский», присвоено звание Героя Социалистического Труда, В то время он уже был главным инженером Индигирского гор­нопромышленного управления. В последние годы Мацкепладзе работал в Москве в Министерстве цветной металлургии СССР. Однако связей с Якутией не терял, не раз бывал здесь.

Многие годы Индигирское горнопромышленное управление возглавлял Матвей Яковлевич Спиридонов. Выходец из Калуж­ской губернии, сын крестьянина-бедняка, он в советское время закончил сначала техникум, а потом институт. Матвею Яковлеви­чу также было присвоено звание Героя.

От Ольчана до Октябрьского

«Газик» мчался по пыльной, хорошо укатанной дороге. Вскоре она свернула в сторону от долины Индигирки и начала круто подниматься в горы. Внизу, по дну ущелья, протекал ручей. Кое-где в узкой долине виднелись серые конусы: здесь мыли золото. Справа машина чуть не касалась каменной стены. Над нами на­висали пушистые лапы кедрового стланика.

От жары и крутого подъёма мотор зачихал, смолк, и маши­на остановилась. Шофёр, молодой светловолосый парень, под­нял капот.

- Остынет, и поедем.

Волнистая линия перевала четко разделяла мир на две по­ловины; голубую и бурую - небо и горы. Других цветов вроде бы в мире и не существовало. Вместе с моим спутником, жур­налистом из Усть-Неры, мы отправились вперёд пешком.

- Простор какой! - Мой спутник широко провёл рукой по воздуху, словно открывая занавес, когда поднялись на перевал.

Вид превосходный! Те горы, что полчаса назад нависали над машиной, теперь были внизу. Весь горизонт занимают островер­хие вершины. В другую сторону от перевала горы не так высоки и остры.

Подкатил «газик», и мы продолжили путь.

Попетляв по дорожному серпантину, спустились с перевала в долину ручья и первое, что увидели,- конусы промытой поро­ды, а потом и посёлок Ольчан, Темно-серые скалы подступали к самым домам с обеих сторон посёлка. Лишь камнеломка, ли­шайники да ещё какие-то неприхотливые низкие растения ухит­рились выживать на выветренных, прожжённых солнцем и вымо­роженных зверскими морозами глянцевитых камнях.

Но мы не задержались в посёлке: решили ехать на полигон. Именно на этом участке во время войны нашли самый крупный на  всей  Индигирке  (и  на  всём  Северо-Востоке) самородок - около десяти килограммов. А сейчас золото мельче. Потому-то и требуются всё более чуткие механизмы с более усовершенст­вованной системой улавливания. Всякие ловушки придумывают, новые концентрационные столы и прочие    приспособления. Наука…

Любопытно, что во всём мире россыпные месторождения практически отработаны и дают лишь пять процентов всего до­бываемого золота.

А было время, когда Россия вообще не знала россыпей. Но лишь в середине XIX века на Урале случайно нашли саморо­док и с тех пор почти полностью переключились на разработку россыпей, что дешевле. Однако запасы россыпей не бесконеч­ны, и всё острее встаёт необходимость поиска и разведки ко­ренных месторождений. Казалось бы, чего проще: есть само­родки, должны быть и те рудные тела, от которых отделяются крупинки драгоценного металла. Это теоретически. Но уже из­рыта вся долина речки, а где жила? Её, вероятно, не нашли. Или миллионы лет назад она совсем распалась?

Вопрос этот не праздный. И помимо технологического и тех­нико-экономического имеет и большое социальное значение. Дело в том, что рудные месторождения позволяют строить фаб­рики, а значит, привлекать к работе людей высокой квалифика­ции, строить не временные, а хорошие посёлки.

«Газик» взобрался на крутую белогалечную горку. На ней разбита ремонтная площадка. Стоят полуразобранные бульдо­зеры. Рабочие возятся вокруг них. А дальше раскинулось ровное вспаханное поле с тёмно-красными «жуками», снующими взад и вперёд и толкающими перед собой серую землю.

- Вот это и есть наше главное поле битвы за металл, - не без гордости заметил сопровождавший нас начальник участка.

С полем битвы внешнего сходства мало, а с сельскохозяйст­венным - очень большое. Но здесь не сеют, а только снимают «урожай». Всё лето и часть осени. Мощные бульдозеры слой за слоем снимают с полигона золотоносные пески и сгребают их к промывочным приборам. А там их подхватывают бульдозеры по­меньше и толкают в бункеры, откуда резиновый конвейер по­дает их во вращающийся стальной цилиндр. Туда же направлена струя воды. Породы размываются. Золото, как более тяжёлое, оседает в шлюзах на специальных ковриках. Не знаю, сколько добудут драгоценного металла рабочие одной такой установки, но из пустой породы образуются эвересты. И каждую весну промпри­бор переносят на новое место.

Мы объехали почти все промывочные установки. Везде кипе­ла работа. Загорелые парни разделись до пояса. Солнце жарит беспощадно, ветра нет. Прибористам ещё ничего: они стоят на­верху, где ни дыма, ни копоти, а от солнца можно спрятаться под навесом. Бульдозеристам тяжелее. Отдохнуть бы, выйти к  ручью, насладиться его прохладой. Да некогда. От бульдозери­стов зависит работа всей бригады. Торопятся, раз за разом направляя свою машину за очередной порцией золотосодержащего песка.

Для ремонта бульдозеров и другой техники есть в Усть-Нере центральные мастерские, но срочное «лечение» проводится пря­мо на полигоне, под открытым небом.

Возле полуразобранного бульдозера приладился сварщик. Вспыхнула звёздочка. Яркая даже при полуденном солнце. Под­няв щиток, сварщик внимательно посмотрел на шов, зачем-то дунул на него, постучал, пригляделся к другому месту, и вновь засверкал огонёк. Красиво работает! Захотелось сфотографиро­вать. Рабочий повернулся на мой оклик, поднял щиток, и я уви­дел красивое лицо… молодой женщины.

- Мужчины доверяют вам свои машины «лечить»?

- Лечить - профессия женская, - пошутила она и добави­ла: - Извините. Ребята ждут бульдозер. Каждая минута на по­лигоне дорога…

И вслед нам, пока мы уезжали, долго еще светила звёздоч­ка. Ярко и весело.

По каменистому ущелью с трудом пробирались дальше. Тут впору на вездеходах или тракторах ездить. Ни мостов, ни насы­пей. Только прошёл бульдозер, кое-где срезал кочки, убрал ва­луны, засыпал ямы. Несколько раз пересекали вброд речку. На­конец выбрались в широкую долину. Река здесь шире, с быст­рым течением. «Газик» смело нырнул в воду. Она била в же­лезные бока машины, проникла в кабину. На неустойчивой по­движной донной гальке колёса пробуксовывали, реке раза три даже удалось сдвинуть нас вниз по течению. Но вот колёса вы­ехали на берег.

Редкие лиственницы прижались к голым скалам.

Вскоре показался посёлок Октябрьский. Шум полигона сюда не доносится. Ветра нет, провода не гудят. Тявкнула собака. За­плакал ребенок. И снова всё стихло. Красное солнце бесшумно скользило за тёмные горы. Вдруг ожило молчавшее радио: «Го­ворит Москва. Московское время четырнадцать часов. Пере­даем…» А в Октябрьском завершался день.

Шуба для полигона

У  горняков   Индигирки  есть   плавучие  фабрики - драги.  Такой способ добычи полезных ископаемых не нов. Он начал приме­няться еще в конце прошлого века, например, в бассейне Лены. В двадцатых годах нашего столетия первые драги появились на Алдане, а позже - в бассейне Колымы. Все они плавают и по сей день. Но какие бы ни были там условия, их не сравнить со здешними - в Оймяконье. Летом, в жару, вполне естественно, что здесь работают драги. Но наступят холода. Как работают драги в морозы? Однажды мне довелось это видеть.

Был октябрь. Точнее, его середина. Это уточнение очень важное. В Якутии каждый день осени приносит свои невозвратимые изменения. Вчера ещё было все одето в багрянец, а сегодня - белым-бело. Зима, как и лето, наступает сразу. Осень и весна - самые короткие периоды года. Октябрь в Оймяконье можно считать вполне зимним месяцем. Стояли тогда двадцатиградусные морозы. Но снега было мало.

Тропа, выбитая  в неглубоком снегу, привела к сухопутному кораблю. С первого взгляда - обычный заводской корпус. Высокое, этажей в пять-шесть здание, покрытое светлой жестью. Только здание это колышется - оно плавает. Плавает, как беге­мот в луже. Неуклюже, ворочаясь на небольшом водном пространстве.

Спереди у драги мощное устройство, поддерживающее черпаковую цепь. Одна за другой стальные чаши несут в чрево фабрики золотосодержащие пески. А с другой стороны здания висит длинный цилиндрический хобот. Из него непрерывно сып­лется мокрый галечник. Драга похожа на лошадь Мюнхгаузена, у ко­торой отрезало полтуловища, и она не может напиться, потому что из неё всё время выливается вода. Лошадь никак не могла утолить жажду. Ненасытна и драга. День и ночь глотает она всё, что зачерпнет, и тут же высыпает. Правда, внутри остаются крохи. Золотые. Ради этих крох и перемываются горы. Этой своей ненасытностью, а иначе говоря, возможностью перерабо­тать большие объемы горной массы выгодно отличается драга от обычных промывочных приборов. Позади неё громоздятся не привычные конусы породы, а червеобразные валы, которые своей из­вилистой формой повторяют пройденный драгой путь. За долгие годы драга вспахивает несколько километров долины.

Из местного песенного творчества:

Драга не корыто.

Вся земля изрыта.

Драга - это тоже пароход.

Речка не кончается.

Лодочка качается,

Золотишко родине даёт.

Когда я подошёл к драге, черпаки остановились. Передо мной, как в средневековом замке, опустился перекидной мо­стик. Черпаки вновь начали свой бесконечный бег. Внутри драги всё грохочет. Шум здесь сильнее, чем на обычном промывоч­ном приборе. Особенно он усиливается, когда попадают валуны.

- И как только сталь выдерживает такие удары? - спросил я драгера, когда мы поднялись наверх, в кабину управления.

- Выдерживает, да не долго. Иногда и сезон не дотягиваем. Всю бочку размочалит. А черпаки… - Он сокрушённо махнул рукой. - Лучше и не вспоминать о них, а то - легки на поми­не - ещё и полетят. И цепь может лопнуть.

Здесь, на высоте четвертого-пятого этажа драга не кажется такой твёрдой и могучей. Раздался скрежет, драгу качнуло. Дра­гер крутанул рукоятку контроллера.

- На кости мамонта наткнулись? - спросил я.

- Здесь таких «косточек» предостаточно. То об валуны стук­нешься, то мерзлоту грызёшь… Вон смотрите, что в таких случаях бывает, - сказал он.

Вверх поднимался выщербленный черпак.

- Один выкрошился - на следующий возрастает нагрузка. Скоро и он выйдет из строя. А чтобы заменить, надо останавли­ваться почти на целый день. А их, дней-то, за весь сезон чуть более ста.

- И долго будете работать?

- Пока драга сможет вгрызаться…

Река покрыта льдом. Только на быстрине виднеются тёмные промоины. А возле драги взбаламученная вода не замерзнет долго, пока не остановятся черпаки. Когда отработан один уча­сточек, драга делает шаг вперед. Для этого у нее есть ноги. Две огромные, во всю высоту фабрики, трубы. Ими драга поочеред­но упирается в грунт и шагает как на ходулях.

Подъехал трактор с тележкой. На тележке каменный уголь. С помощью крана его перегрузили на драгу. Теперь не страшен холод. Внутри будет теплее.

В драгерской чисто, уютно. В горшочках растут цветы. Навер­но, забота женщин, которые работают здесь сполосчицами, то есть снимают .намытое золото, и даже машинистами: следят за работой некоторых механизмов.

Фабрику изнутри можно согреть. Но как согреть эту ледяную землю? Как если не предотвратить, то хотя бы замедлить её промерзание на якутских морозах? Как скорее оттаять весной? Проблемы, проблемы… Подготовка полигонов - очень серьёзное дело. Что только не придумывали драгеры! Весной, когда долина очистится от снега, когда солнце уже хорошо при­гревает, драга не может работать, потому что земля скована мерзлотой. Пропадают тёплые дни.

Пробовали очищенные от пустых пород полигоны заполнять осенью водой. Все-таки - теплоизолятор. На Алдане это помо­гало, а в Оймяконье нет. Здесь водохранилища промерзали до дна. Мерзлота, поверхностная, сезонная, смыкалась с глубинной, вечной. К тому же весной лёд тает медленнее, чем снег.

Оттаивали землю паром и водой. Бурили скважины и туда по шлангам и трубам под давлением подавали пар или тёплую воду. Это обходится чрезвычайно дорого.

Нельзя ли найти ещё какой-нибудь способ? Над этим думали и продолжают думать специалисты и учёные Якутии, Магадана, Иркутска, Москвы. Один из таких способов был предложен. Что, если не тратить огромные средства на оттаивание и не дать силь­но замёрзнуть земле? Но где найти такую колоссальную шубу для огромных полигонов?

В Иркутском институте редких металлов и золота предложи­ли укрывать землю особой пеной. На морозе пена быстро твер­деет, и получается действительно шуба.

Я побывал на одном из экспериментальных полигонов…

…Ниже драги, вдоль берега бульдозеры очистили от торфов полигон. Мороз крепкий. Посредине полигона стоит человек… со шлан­гом и поливает эту оголённую землю, словно городской газон в летнюю жару. Только вырывается из шланга не прозрачная вода, а мыльная пузырящаяся струя. Едва коснувшись земли, пена за­стывает. На белой простыне снежной долины не сразу отличишь, где снег настоящий, где - искусственный. Когда замерзал пер­вый слой, снова пускали пену. И так, слой за слоем полигон по­крыли шубой метровой толщины.

После этого учёные всю зиму с помощью датчиков следили за температурой грунта на разной глубине - и под пеной, и на соседнем не­защищенном участке. Результаты показали, что, хотя под шубой грунт тоже промер­зает, всё же остается таликовая зона, да и мёрзлый грунт не та­кой прочности, быстрее оттаивает.

И всё-таки это пока только эксперимент. Производственный опыт. Есть еще много нерешённых, проблем.

Старатели

Когда ехали по дороге, которая поднимается в горы, мне ска­зали, что здесь работают старатели. Обычно их участки находят­ся в самых отдалённых местах, а здесь - рядом с дорогой. Ред­кий случай. И я решил его не упустить. Любопытно всё-таки: ка­ков старатель сегодня? И мы завернули в небольшой посёлочек, прижавшийся к склону между дорогой и ручьём.

Известно, что судьба старателя в руках его величества фар­та, случая. Так считалось исстари, со дня появления этой профес­сии. Подфартит, найдёшь самородок поувесистей - разбогате­ешь. Но крупные самородки даже на богатых месторожде­ниях - большая редкость. И счастлив был старатель раньше, до революции, если он соберёт хотя бы горсть зерен, позволяющих рассчитаться за аренду участка, за инвентарь, за харчи. Остатки денег едва доносил до питейного заведения, которые липли к приискам, как мухи к мёду,

До большевистской власти в Якутии работали тысячи стара­телей на Вилюе, в верховьях притоков Алдана, на Чаре, Жуе, Патоме, Витиме.

Казалось бы, столько лет прошло с тех пор, однако в пони­мании многих непосвященных людей старатель остался все та­ким же полубродягой, уповающим на фарт.

Председателя артели на месте не оказалось. Встретил нас горный мастер. Должность его в артели - все равно что на обычном карьере - главный инженер. Он здесь всей технике голова.

- Вы руководствуетесь какой-нибудь технической докумен­тацией?  - спросил я его, когда мы познакомились.

- А как же! Из комбината дают проект. Я держусь его.

Геологи довольно часто открывают месторождения, промыш­ленные запасы которых невелики. На таком пятачке государственному прииску не­выгодно заниматься добычей, особенно если месторождение на большом расстоянии от производственной базы. Тогда государ­ство (комбинат) отдаёт частным лицам (артели) это месторожде­ние как бы в аренду, по трудовому соглашению. Комбинат выде­ляет технику, инструменты, материалы, но за собственные деньги старателей. Они сами решают, сколько чего приобрести. Мало возьмёшь - не справишься с планом (а задание им тоже регламентируется - исходя из запасов), много возьмёшь - техника «съест» артель расходами на её содержание. Артель также сама ре­шает, сколько ей нужно поваров, ремонтников, шофёров…

Всеми делами руководит правление артели из восьми чело­век, которое избирается ежегодно. Лишь двое - председатель артели и горный мастер - не занимаются непосредственно фи­зическим трудом. Старатели работают круглый год. Зимой идёт ремонт горного оборудования, монтируют промывочные прибо­ры, добывают подземные пески. Денежный расчёт делается один раз в год - по окончании сезона на основании начисленных трудодней, как в колхозе. Остальное время живут на аванс.

- Стараются не очень много брать, чтобы получить поболь­ше под расчёт.

- А если случай какой непредвиденный: свадьба, дом купить или машину… Как тогда?

- Правление решает. Всё зависит от самого старателя. Доб­росовестный - дадим. Плохо работает - такому можем и не дать большую сумму. Пусть себя покажет.

Решает правление… Но это не значит, что все дела артель вершит бесконтрольно. На комбинате есть старательский сектор. Им проверяется качество отработки месторождений - достаточно ли полно выбрано золото. Районные организации следят, нет ли нарушений охраны природы, санитарных норм, противопожарных правил и так далее.

Мы разговариваем с горным мастером в конторе артели, вы­соком бревенчатом доме. В углу стоит красное знамя.

- За что оно вручено артели? - спросил я.

- За первое место в социалистическом соревновании среди артелей комбината, - не без удовольствия ответил мой собесед­ник.

Старатели, эти сугубые частники, материалисты, работаю­щие исключительно ради денег,  и - соревнование?  Противоре­чия в этом нет.

- Если и в следующем квартале займём первое место, обе­щают выделить нам легковые автомобили и мотоциклы с коляс­ками. Денежных премий, конечно, не получаем. А сами, внутри коллектива, премируем лучших. Вот к Первому мая выделили. Сумма не так важна, главное - внимание, если хотите, почёт - в от что главное.

Да, соревнование пробуждает не только чисто меркантиль­ные интересы, но и высоконравственные - быть признанным мастером своего дела. Общественная оценка труда важна и для старателей. Трудовое соперничество там, где оно не формаль­но, помогает этому.

- Мы соревнуемся с другой артелью, - продолжал горный мастер. - Каждый день сверяем, сколько у них намыто, сколько у нас. Они приезжали к нам смотреть технику безопасности, мы к ним поедем…

- А как с дисциплиной? - спросил я.

- Не будет дисциплины - не будет и фарта, - коротко отве­тил горный мастер. - Были у нас нарушители. В самом начале. Выгнали сразу же. И с тех пор ни одного нарушения. И ни один человек не уволился. А стабильность кадров, сами понимаете, в наших условиях - половина успеха.

- А интересует ли старателей что-нибудь кроме работы?

Горный мастер сердито посмотрел на меня.

- Вы лучше спросите: а такие ли мы советские люди, как и все?.. Ну, откуда такое представление о нас?.. Мы все члены профсоюза. У нас есть и коммунисты, и комсомольцы. Газет и журналов «на душу населения» выписываем побольше, чем в Усть-Нере. Тем более что телевизор из-за высокой горы почти не берёт. А радиоприемники есть. Самодеятельность комбинатовская к нам приезжала. Артель выделила профсоюзу комбина­та три тысячи рублей на эстрадный оркестр. Это ведь из собственного кармана.

- Я вам ещё один каверзный вопрос задам. Только заранее прошу: не сердитесь на меня… Говорят, в старатели идут одни алиментщики.

- Их у нас пятеро… Точно знаем. А в основном у нас люди степенные, семейные. Холостых мало. Пальцев на руке хватит пересчитать их.

Итак, старатели - «обыкновенные советские рабочие». Только с несколько иной системой оплаты труда.

В старатели шли потому, что могут заработать гораздо больше, чем «обыкновенные советские» горняки. А могут и пролететь. Скажем, содержание золота в песках на их пятачке оказалась ниже расчётной. Расходы получились больше - из-за погоды, из-за аварий, из-за выхода из строя старой техники. Авансы раздали больше, чем в конечном итоге заработали… Да мало ли какие причины появятся?! И в результате многомесячный труд выйдет насмарку. Случалось, после промывочного сезона старателям не на что выехать на материк.

И другая особенность. При полном социалистическом окружении и жесточайшем контроле, как бы старатели не слишком обогатились каким-то нечестным способом, жить постоянно под дамокловым мечом не просто. Попадали в тюрьму, например, за выработку слишком богатых россыпей. Дело в том, что старателям выделяют самые невыгодные участки. Но можно ведь и помочь им с фартом. На бумаге показать заниженное содержание золота. Не за красивые глазки, разумеется. Это был своего рода откат: я тебе более выгодный участок, ты - мне ручку позолотишь. И сажали одновременно и старателей, и комбинатовских.

А ещё были уголовные дела за обогащение в нарушение устава старательских артелей. Им разрешено только добывать золото. Другое предпринимательство было наказуемо.

Наиболее шумное дело случилось на соседней реке - Яне. Там, в низовье этой реки, была старательская артель с одноименным названием. Во главе нее стоял грамотный специалист из Одессы. Без юмора - он действительно был грамотным, образованным, имел два диплома: юриста и экономиста. И к тому же в одессите бурлил неистребимый предпринимательский дух Остапа Бендера.

Все горняцкие коллективы нуждаются в строевом лесе - в рудничных стойках для устройства подпорок и в прочих деревянных деталях. Его требуется много, поскольку шахты после выработки золотосодержащих песков, весной рушатся, хороня внутри себя всё, что невыгодно или невозможно оттуда доставать. Такова технология - ведь шахты строят не в скальных, а в рыхлых породах и только зимой, когда мороз - помощник. А весной всё тает, и уже поздно и опасно оттуда доставать.

Так, на одном из полигонов задержались с выемкой песков, весенние воды здешней речки промыли крышу шахты, и за считанные минуты всё выработанное пространство было затоплено до отказа. Счастье, что в этот миг все шахтёры поднялись на поверхность обедать. Следующей зимой, конечно, туда вернулись. К потолку шахтных проходок примерзли пневматические молотки: они же были не отключены, наполнены воздухом и поднялись в воде.

В тундру лес возят издалека, стоит он немалых денег. Вот в «Яне» и смекнули, что можно поживиться на этом бизнесе. Всё побережье Ледовитого океана было завалено хорошим строевым лесом, попавшим туда из-за того, что его сплавляли по сибирским рекам в плотах из верховий. За тысячи километров пути всякое случалось (шторма, аварии), и брёвна реками выносились в океан. Насколько я знаю, японцы, очень нуждающиеся в лесе, предложили Советскому Союзу своими силами навести порядок на побережье Ледовитого океана, да ещё и заплатить твёрдой валютой за лес. Но наши «мудрые» руководители отказали им в этом: ну, как же - пограничная территория!

В общем, леса этого на побережье - навалом, в прямом и переносном смысле. Предприимчивые старатели «Яны» на своих тракторах стали привозить его на государственные прииски и другим артелям. Хорошо укрепили своё неустойчивое, капризное материальное положение. И за эту предприимчивость поплатились: руководителей артели посадили. При социализме частное предпринимательство, кроме ограниченно разрешённых вариантов, было подсудным делом.

Автограф на карте министра

Один журналист так описал открытие Сарылаха. …Пошёл утром геолог к ручью умыться. Наклонился над его прозрачной водой, только хотел зачерпнуть в пригоршню, как вдруг на дне под лу­чами восходящего солнца блеснул камень.

Я напомнил этот газетный очерк Кузьме Васильевичу Дельяниди. Он рассмеялся:

- Любят журналисты приукрасить. Обязательно, чтоб ка­мень блеснул, и всё такое… Но не всегда всё идет с блеском… Хотя, по правде сказать, открытие началось с камня, с образ­ца то есть.

Выпускник Северо-Кавказского горно-металлургического ин­ститута Кузьма Дельяниди был направлен на работу в Верхнеиндигирскую экспедицию. Полгода проработал на каком-то незна­чительном месторождении. В июле 1966 года его назначили на­чальником небольшого отряда и направили на участок, располо­женный по ручью Сарылах, левому притоку Индигирки.

Перед началом работ Дельяниди уже знал, что здесь рань­ше в одном из шурфов нашли обломки антимонита - сурьмяной руды. Добравшись до участка, молодой геолог решил осмотреть район своей работы, изучить его геологию. Наметил интересный маршрут. Отряд отправился вверх по ручью, притоку Сарылаха. Здесь обнаружили куски антимонита размером до пятнадцати сантиметров. Но это ещё не жила. Прошли три - четыре километ­ра, и обломки исчезли. Значит, жила была или влево, или вправо от ручья. Вернулись, решили обследовать правобережье.

Облазили все склоны, Антимонитовой жилы не было. Устрои­ли привал. Перешли на левый берег ручья. Прошли метров три­ста по заболоченной террасе, приблизились к небольшой сопоч­ке. И на водоразделе увидели площадку, всю заваленную глы­бами. Причем сразу и не определишь, какая порода. Но едва откололи куски, как блеснули они холодным металлическим блеском. Сурьмяная руда! Сомнений нет.

Не только Дельяниди, но и его спутники были молоды. Тех­ник-геолог Петр Сидоренко работал первый год после оконча­ния техникума, промывальщик Альберт Ганзин - тоже первый се­зон… Ни у кого из них не было открытий. И вот… Какой геолог, тем более юный, не мечтает о подобном успехе?!

Работали с азартом. Куда девалась дневная усталость?! Слов­но и не было позади пройденных по горам сотен километров. Откопали несколько глыб. Некоторые размером до полуто­ра метров. Опомнились, когда июльское светлое небо потем­нело.

На следующий день по рации Дельяниди сообщил о находке в Усть-Неру. Прилетел вертолет, и с ним улетели первые образ­цы Сарылаха, реальное подтверждение открытия. Анализ пока­зал высокое содержание сурьмы.

День, когда было открыто Сарылахское месторождение, Дельяниди запомнил навсегда. Это случилось пятнадцатого ав­густа шестьдесят шестого года. Имя молодого геолога стало ши­роко известно в Якутии. Несколько лет спустя комсомольцы рес­публики избрали его делегатом на XV съезд комсомола. В Моск­ве Кузьму вместе с другими геологами-делегатами пригла­сил к себе министр геологии Союза. В конце беседы министр спросил о Сарылахе. Дельяниди привёз с собой образцы анти­монита и подарил их министру, рассказал о делах и нуждах гео­логоразведчиков Индигирки. Министр дал толстый красный ка­рандаш и попросил:

- Отметьте ваше месторождение. - Дельяниди поставил точку на карте. - И автограф…

Кузьма засмущался, но, ободрённый дружеской улыбкой ми­нистра, расписался. На огромной карте Советского Союза было немало автографов, свидетельствующих о значительных откры­тиях, И вод загорелся еще один красный огонёк удачи…

Открыть месторождение оказалось проще, чем доказать его значимость. С первых проб геологи поверили в ценность наход­ки. Но нужны точные доказательства, расчёты. И вновь Делья­ниди на Сарылахе. Но уже не с рюкзаком. Поиск пошел не вширь, а вглубь: бурили, копали канавы,  А с 1968 года началась проходка так называемых тяжёлых горных вы­работок {штолен и тому подобное),

В тот год были самые трудные условия на Сарылахе. Объёмы работ резко возросли, народу прибавилось, а селиться негде. Жили в палатках. Даже семейные. Потом стало чуточку легче. Построили избушки, улучшилось снабжение.

Я впервые попал на Сарылах в марте семьдесят второго года. Тогда в посёлке стояли не только рубленые избушки, но и белё­ные оштукатуренные дома: столовая, общежитие, администра­тивно-бытовой корпус. Оранжевые «Татры» насыпали дорогу. До тех пор сюда добирались только по зимнику. Летом связи по суше не было.

С Дельяниди в тот мой приезд поговорить не удалось. Он был очень занят, да и у меня времени было в обрез. Встреча была мимолетной. О делах геологоразведчиков рассказал начальник партии.

- Хорошо бы на месте «пощупать» антимонит, -  высказал я своё желание.

- Снизу или сверху?

Вопроса я сначала не понял. Оказалось, снизу - в штольне, сверху - на буровой. Решил использовать обе возможности.

Чуть выше конторы - первая штольня. Из-под земли выка­тился почти игрушечный электровоз и уехал в депо. А говорят,  до строительства БАМа в Якутии не было железных дорог. Вот она: рельсы, шпалы, электровозы. Только размеры… Чувствуешь себя Гулливером в стране лилипутов. Но штольня обычных раз­меров. Гулко разносятся наши шаги в притихшем подземном царстве. Земля под ногами не просто каменистая, но и мёрзлая. В любую летнюю жару своды дышат холодом, здесь, на вечной мерзлоте,  не бывает тепла.

Мои спутники остановились. Посветили фонариками вверх. Над нами - узкий колодец. Витая деревянная лестница. Подни­маясь по её крутым ступенькам, мы часто стукались касками о стены колодца. Спина взмокла, пока наконец поднялись до ка­кой-то площадки. Последние метры колодец был совсем узким, еле протискивались.

- Рудное тело идёт почти вертикально, - объяснил один из сопровождавших меня геологов. - Потому в штольне пробива­ются вертикальные колодцы, а в них отбивают руду, которая по­падает прямо в вагонетки.

- А до поверхности земли далеко?

- Не очень.

Пока спускались вниз, набрал в карман образцов. Хотя и с опаской. Вспомни­лись легенды о происхождении названия сурьмяной руды. Вот одна из них.

В средние века возле одного монастыря (кажется, это было в Чехии) валялись камни. Свиньи любили их грызть и при этом очень жирели. Догадливый настоятель решил попробовать до­бавлять в пищу для монахов муку из этих камней. Однако мона­хи стали умирать. С тех пор камни и получили название антимо­нит, то есть «против монахов». А потом выяснилось, что это - сурьмяная руда…

С удовольствием выбрался на свежий воздух. Долго не мог привыкнуть к ослепительному свету, исходящему не только от солнца, но и от белоснежных искрящихся сопок.

Подошли к буровой, по-хозяйски открыли обитую войлоком дверь и вместе с клубами пара вошли внутрь. Здесь тепло. Всю буровую от основания до макушки, закрыли чехлом, чтобы и при оймяконских морозах не замерзала вода в скважинах, не прилипал инструмент к грунту, не лопался остуженный металл, чтобы можно было бурить круглый год.

Бурильщик и его помощник быстро поднимали инструмент, отвинчивали одну свечу (цельная секция трубы) за другой. Когда вся многосотметровая труба была поднята и развинчена, появилось долото с куском породы цилиндрической формы - керном. Буровики торопливо сложили керн в ящик и, не теряя ни секунды, начали спуск инструмента в скважину.

- Антимонит?

- Он  самый.

О Сарылахе можно говорить и вспоминать бесконечно. Потому что есть в его истории всё, о чём мечтает геолог: от радости открытия до радости освоения.

Мы беседуем с Кузьмой Васильевичем в его кабинете. Все стены увешаны картами, схемами, таблицами.

У Дельяниди, хорошо известного всей Якутии геолога, лауреата Государственной премии, голос мягкий, тихий. Но живые, умные глаза выдают в нём человека энергичного, волевого. Сейчас он возглавляет в Верхнеиндигирской экспедиции аэродесантную партию. Первую в Якутии.

- Геологи обеими руками голосуют за аэродесантный метод. В век космических кораблей нельзя надеяться только на крепость своих ног. Конечно, вертолёты нам и раньше давали. Но от случая к случаю. Порой партия завершит полевые работы и неделями не может вернуться на базу. Теперь вертолёт за  нами закрепили. Дорого? Зато можно больше сделать и затраты окупаются. И большая выгода во времени, особенно у нас, в Оймяконье, где полевой сезон так короток. Чтобы вертолёт эффективнее использовался, разработали систему работ, цепочку дел. У каждого отряда есть точный перечень работ и задел на будущее или особый вариант, если на плановой точке что-то не заладится.

Дельяниди на листе бумаги стал рисовать карту Восточной Якутии. Провёл три извилистые линии.

- Это - Колыма, Индигирка, Яна. Наш  район тянется от верховьев Колымы  через Оймяконье и по всей Яне до Ледовитого океана. Так вот, - карандаш стал делить район на прямоугольники, - этот район нами разбит на участки. В одном - раньше нашли россыпи антимонита, в другом - встречались знаки олова, в третьем - ещё что-то. КЕаждый отряд нашей партии занимается своим делом. Но чуть где сорвалось - быстро людей на вертолёте перебрасываем в другой квадрат с заранее обозначенным планом действий. Отсюда и выигрыш во времени, в объёме сделанного…

Дело новое, не всё ладится, требуется настойчивость, чтобы достичь настоящего успеха. Я смотрю в усталые глаза Дельяниди, на его сильно поседевшую голову. Нелегко даются эксперименты. К тому же не лабораторные, а производственные. Но ради этого и трудятся геологи. Велика их ответственность за судьбу края. Их открытия дают жизнь новым городам, посёлкам, предприятиям.

Каждый день - землетрясение

Одноэтажный деревянный дом на окраине Усть-Неры. Такой же, как и все соседние. Но там живут, а здесь работют. Здесь стоят приборы, которые «слышат» за тысячи километров. Начальник Усть-Нерской сейсмической станции, проводя экскурсию, сразу предупреждает:

- Ничего особенного нет в нашей работе.

Каждую минуту хронометр даёт сигнал, выключается ток, гаснет луч калиматора. Затем луч вновь вспыхивает и на фотобумаге осциллографа «чертит» след.

- Два раза в сутки меняем стенографический лист, проявляем фотобумагу.

- А откуда поступает сигнал?

Идём в другую комнату. Посередине - невысокий, но большого диаметра серый цилиндр.

- Это бетонная плита уходит на два с половиной метра в землю. Касается вечномерзлого слоя. С помощью регистрирующего устройства записываем все «шорохи» Земли.

- Все-все? А пешеход пройдёт?..

- Если сильно топнет рядом с домом - зарегистрируем.

- Зарегистрируется как подземный толчок?

- Такого не должно быть. Хотя все эти помехи нам очень мешают. Раньше мы были за чертой посёлка. Теперь посёлок разросся, подступил к нашему порогу. Нам мешают машины, электромоторы, ветер, бушующий в проводах и на крышах. Записываем удары при забивке свай нового дома… Есть и более отдалённые помехи: шум океана, например.  Но фон всех этих микросейм мы знаем, оцениваем и, так сказать, отсекаем.

Здесь, в горах между Верхоянским хребтом и хребтом Черского, регистрируются все землетрясения земного шара.

- И много их бывает? За месяц, скажем?..

- Что вы -  «за месяц»! Каждую минуту в недрах что-то происходит. Потому и говорим мы: Земля дышит.

На сейсмостанции делается первичная обработка материа­лов. За каждые десять дней составляется бюллетень. О самых крупных землетрясениях в тот же день даётся телеграмма в Якутск.

- А много крупных бывает?

- Ежегодно около ста. Только местных.

Самое сильное за последнее время землетрясение произо­шло 18 июня 1971 года. Девятибалльное. Эпицентр находился восточнее Усть-Неры, возле границы с Магаданской областью. В Магадане ощущались толчки в четыре балла, в Усть-Нере - в пять-шесть. В поселке оймяконских автомобилистов Артыке (он в тридцати километрах от эпицентра) - семь баллов. В зда­нии автобазы появились трещины. Обвалились вентиляционные трубы. В некоторых жилых домах потрескались стены, кирпич­ные печи, падали трубы.

В районе эпицентра работали геологоразведчики. Их десяти­тонный буровой станок подбросило. В горах произошли обвалы, падали деревья. На площади в восемнадцать квадратных кило­метров снесена вся растительность,  землю скальпировало.

После главного толчка Усть-Нерская станция зарегистриро­вала ещё более двух   тысяч. Землетрясения продолжаются и сейчас.

Первое землетрясение на территории Якутии было замечено в 1779 году в городе Якутске.

Ф. Матюшкину, когда он в 1820 году был проездом в Зашиверске, местный восьмидесятилетний священник рассказывал, что много лет назад в хребтах, лежащих к западу, была огнеды­шащая гора. Позже некоторые исследователи пытались найти эту гору, но безуспешно. Никаких следов. Может, Матюшкин (или старик) ошибся? Не к востоку ли от Зашиверска был тот вулкан? Тогда сообщение надо признать правильным.

В тридцатых годах советские геологи нашли потухший вулкан на правом берегу Момы, в устье её притока Эемю, что впадает немного ниже знаменитой наледи Улахан-Тарын. Первым его описал один из геологов-первопроходцев этого края - А. П. Васьковский. Якуты называли вулкан Балаган-Тас, то есть Каменная Избушка. Он действительно своей усечённой кониче­ской формой напоминает якутскую юрту. На вершине, в бывшем кратере вулкана, сейчас озеро. Ниже - застывшая лава, остатки вулканических бомб, куски пемзы… Учёные предполагают, что Балаган-Тас потух триста - четыреста лет назад.

Инструментально землетрясения   на северо-востоке   Якутии зарегистрированы только в начале нашего века; в 1909 году - в Ледовитом океане, недалеко от берегов Якутии, в 1913 году - в районе хребта Черского,

Ощущаемое землетрясение в бассейне Индигирки в первый раз отмечено в 1946 году - около реки Малый Тарын, три года спустя - на Эльги, позже - в верховье Эрикита. В 1954 году на Чибагалахе, где когда-то С. Обручев искал платину, случилось шестибалльное землетрясение. Ещё более сильные толчки ощу­щались в верховье левых крупных притоков Индигирки - Селен­няха и Уяндины. С 1962 года район хребта Черского отнесли к семибалльной зоне. Но теперь, после самого сильного за всю известную историю Якутии Артыкского землетрясения, при строи­тельстве зданий в этом районе надо учитывать возможность толчков до девяти баллов.

- Можно ли вашими приборами установить, где возникли толчки? - спросил я начальника станции.

- С определенными отклонениями мы всегда даем расстоя­ния до эпицентра. Но чтобы точнее определять координаты, глу­бину и характер землетрясений, ежегодно организуем две-три полевые станции. Сейчас есть временная станция в Кюбюме. Там,  кстати, на днях зарегистрировано землетрясение,,.

На Усть-Нерской сейсмостанции, старейшей в республике по­сле Якутской, работают всего два человека. Но их исследования нужны строителям жилых домов и фабрик, дорог и мостов и, конечно, учёным, которые занимаются сейсмическими проблемами, тектоникой.

Театр в Усть-Нере

Всё началось с осени 1953 года. Тогда жители Усть-Неры с удивлением прочитали объявление о предстоящем спектакле. Самодеятельность выступала и прежде, но то - концерты. А теперь - спектакль.

За первой постановкой последовала  вторая, третья… Ставили современных авторов и классиков.

Большой успех на долю самодеятельных артистов выпал с приездом сюда профессионального режиссёра. Особенно удачными получались музыкальные спектакли.

В марте 1961 года в Усть-Нере открылся превосходный новый Дом культуры. Тогда же родился здесь музыкально-драматический народный театр. Первая постановка - пьеса А. Салынского «Барабанщица».

Были ещё десятки премьер, сотни спектаклей. Были поездки в Якутск и выступления на республиканских смотрах. Был неизменный успех у зрителей. Устьнерцы постоянно живут ожиданием новых постановок.

Уровень некоторых спектаклей достигает профессионального. А ведь все - от рабочих сцены до актёров - люди занятые трудом, далёким от искусства, никто, кроме режиссёра, не имеет специального образования. У театра есть свои ветераны, свои «звёзды».

До сих пор старожилы помнят, с каким темпераментом и драматизмом сыграла роль барабанщицы Нилы Снежко Любовь Михайловна Петрина. В то время - заместитель председателя поселкового Совета.

А Нина Цыганок? Кто не помнит её вихревых танцев? А сколько музыкальных спектаклей обязаны успехом именно ей, балетмейстеру, постановщику танцев, которые органично вплетались в действие и неизменно вызывали аплодисменты зрителей! Она одна из первых в республике стала лауреатом премии комсомола Якутии. Она и сейчас продолжает заниматься хореографией.

Как это непросто в таких условиях регулярно два-три раза в год ставить новые пьесы! Условия имеются в виду не климатические. Мороз не остановит актёров-любителей. Трудно сохранить состав.

Некоторые актёры-любители совсем уезжают. Мешают длинные отпуска (здесь чаще всего берут сразу за три года и отдыхают шесть месяцев!), сезонность работ горняков и геологов. И от спектакля к спектаклю надо было находить новых исполнителей. Так работать очень сложно. Но есть в этом недостатке и плюс: сотни людей прошли сценическую школу, приобщились к театральному искусству.

«Здесь, где жизнь по своим природным условиям является несомненно самой трудной в СССР, уровень культуры столь же высок, как и в других частях страны», - так писал побывавший в Оймяконском районе французский журналист Жан-Пьер Сальтан.

Разумеется, народный театр не единственный «очаг» культу­ры на Индигирке. В Оймяконье много клубов, библиотек, школ (и не только общеобразовательных, есть и музыкальные). Когда здесь наступает суровая зима с морозами и туманами, когда неделями самолёты не могут пробиться, не приходят газеты, журналы, письма, когда из-за помех радио работает плохо, в эту пору огромную роль играет телевидение.

Серебристая чаша наземной станции «Орбита» всегда при­влекает внимание. Её изящная параболическая конструкция выдержана в духе XX века. Видя чашу в разном положении, ощу­щаешь, как антенна прислушивается к космосу.

Перед началом передач на станции всегда волнуются: вдруг отключили ток и спутник «Молнии» успеет уйти из поля зрения? Работают на станции совсем юные специалисты. Кроме двух ин­женеров все остальные - выпускники Якутского техникума связи.

Когда «Орбита» объявляет перерыв по техническим причи­нам, зрители терпеливо ждут продолжения передачи, не ведая, какие это горячие минуты для всех, кто работает на станции.

Быстро настраивается антенна на координаты нового спутни­ка. И снова далёкая Москва посылает свои сигналы через кос­мос.

Эдельвейс для Калифорнии

- Мои спутники, американцы, приглашают тебя на ужин, - предупредила меня жена.

Предложение не обрадовало: мой гардероб подходил для встре­чи лишь на уровне таёжного зимовья, а не на международном. Пришлось для званого ужина купить белую рубашку. Остальное ни к чему, решил я. Если они настоящие ботаники, они поймут меня.

Да, они были настоящими ботаниками. Это стало понятно с первого взгляда. Профессор Калифорнийского университета Джек Мейджор был одет очень скромно: видавшие виды высо­кие американские ботинки, полинявшие джинсы, ковбойка, из-под которой виднелась тёплая рубашка (всё-таки на полюс холо­да ехал!). Его супруга Мэри, сотрудница ботанического сада того же университета, выглядела несколько респектабельнее. Она была одета так, что могла отправиться на прогулку и на берег Индигирки, и на Бродвей. Оба высокие, сухощавые. По-американски раскованные. Они стоя приветствовали «покорите­ля» Индигирки. После знакомства за столом завязалась непри­нуждённая беседа на английском языке… между Мейджорами и моей женой.

Иногда в разговор вступал ещё один русский участник встречи - сотрудница Якутского ботани­ческого сада Зоя Савушкина. Она говорила преимущественно по-русски, встав­ляя латинские названия растений. Примерно так:

- А помните, мистер Мейджор, мы с вами нашли Betula glandulosa?..

И Мейджоры её отлично понимали. Особенно Джек. Он во­сторженно пучил глаза и восклицал:

- О, yes! (о, да!)

Великая вещь - латынь. Жаль, что я её не проходил в уни­верситете. Но английский-то я проходил. Наверно, слишком по­верхностно. И всё же зависеть от собственной жены - это уж слишком! Я смело вмешался в разговор. И, используя два слова - river (река) и kayak (байдарка), рассказал о плавании. Один ноль, my darling (моя дорогая)!

Мейджоры (и сопровождающие их лица) здесь живут почти неделю. Успели объездить окрестности. Были на Ольчанском пе­ревале, в Артыке. Отовсюду привезли многочисленные образцы флоры.

На другой день состоялась поездка гостей по Индигирке. Сели на катер. Спустились вниз по реке километров на десять и вышли на берег, стали подниматься в гору, где их ждала ма­шина. Шофёр, возивший учёных,  говорил потом:

- Эти ботаники какие-то странные. Найдут травку и трясут­ся над ней, будто самородок нашли. А чего в этой траве? Мы её каждый день топчем.

Говорил он, добродушно посмеиваясь, и в то же время с вос­хищением перед увлечённостью учёных.

Да, ботаникам надо найти травку. Такую, какой нигде больше нет, а ещё лучше - найти несколько её видов. В этом отношении горные районы представляют особый интерес, так как здесь на одном сравнительно небольшом участке можно встретить виды разных флористических районов.

Растительность здесь меняется буквально на каждом шагу. В долине реки, по здешним понятиям, буйная растительность. Возле русла, там, где вода едва открыла галечные наносы, пер­вой поселяется чозения - белоствольная ива. Она растёт от Ко­реи до Чукотки. Но нигде в таком обилии её нет, как в бассейне Индигирки. Едва река намыла галечную косу и в межень обна­жила её, как появляются чозении. Лишь они способны выжить в таких условиях. Чозения может расти только в том случае, если её корни постоянно омываются водой. Якутские учёные пробовали посадить чозению в ботаническом саду, но она не принялась.

Когда чозения покрывает весь галечный остров, в который постепенно превращается коса, и, казалось, безраздельно вла­ствует, тут-то её и поджидает беда. Всё крупнее остров, всё силь­нее он заносится илом, зарастает кустарником, и до корней уже не доходит проточная свежая вода. Чозения засыхает.

Первым подселяется к чозении тополь, тоже любитель вла­ги. Наверно, нигде в мире нет на таких широтах зарослей топо­ля, как на Индигирке. Он растёт в долинах рек и за Полярным кругом, почти до самой границы с тундрой. Не случайно на кар­те республики очень много рек с названием Тирехтях - «Тополи­ная».

Вслед за тополем поселяется даурская лиственница. Она растёт на всех широтах республики - от южной границы до тунд­ры. Лиственница постепенно вытесняет тополь. Но и лиственни­це царствовать недолго: река меняет русло, смывает лес, и весь процесс восстановления растительности на новых островах по­вторяется. Как видим, ежедневная борьба за жизнь происходит не только среди животных, но и в растительном мире. Он такой же беспокойный, как и животный мир, только - молчаливый.

Итак, в долине реки бурно растут деревья. А выше, у подно­жия гор, где заболочено, главенствует кустарниковая берёза Миддендорфа.

На северных склонах горы до самых вершин (если они не выше полутора тысяч метров) покрыты лиственничником, ко­торый чем выше, тем мельче и реже. Встречается кедровый стланик. А на южных склонах - степи. Самые настоящие. С по­лынью, пыреем, овсецом… Правда, рядом можно увидеть се­верные растения: камнеломку, смородину печальную, которая так называется за опущенные ветви.

На самых макушках гор, выше стланика - лишайники. Здесь уже горная тундра.

Вот так, поднимаясь вверх по склону горы, можно побывать в нескольких растительных поясах.

Мейджор был очень доволен восхождением. Не раз он оста­навливался и говорил, что вот такого растения не знает. И не уди­вительно: некоторых наших растений в Северной Америке нет или они очень отличаются по внешнему виду. Мейджор радовался, когда находил эндемики, то есть  растения, живущие только здесь  и нигде больше в мире. В Яно-Индигирском флористическом райо­не насчитывается восемнадцать эндемиков. Это овсец Крылова, камнеломка Рыдовского и т.д. Мейджор увидел такие ред­кие растения, как смородина пахучая (её чёрные крупные ягоды и листья покрыты клейкими эфирными маслами, из-за чего яго­ды горьковаты), мытник лапландский,   некоторые   папоротники, рододендроны. Вдруг он остановился возле клейтонии. Сине-ро­зовые цветочки.  Корень  уходит в землю веретеном.  Обычное тундровое растение. Но Мейджор встал перед ней на колени, как перед идолом и, словно сотворив молитву, молча с благоговени­ем смотрел на невзрачное растеньице. Подкопал корень и вы­тащил из родной стихии. С такой же  радостью заокеанский гость рассматривал ещё несколько растений. Оказалось, что всe они встречаются на Аляске. А это - ещё один довод в пользу теории о том, что когда-то Азия и Северная Америка не были разъединены проливом.

Конечно, Мейджоры интересовались не только раститель­ностью. Они встречались с учёными и с простыми оймяконцами. Профессор Мейджор был удивлён тем, какое место в советской науке занимают женщины. Их весомое присутствие в этой отрасли человеческой деятельности заметно и по его поездке в Яку­тию.

Поразило калифорнийца обилие в индигирских посёлках «гринхауз» - теплиц. В Артыке им показали арбузы, угостили отменными огурцами, помидорами. Всё это выращено на холод­ной земле Оймяконья.

Не всё им было понятно в нашей стране. Увидели на стройке студенческий отряд, очень удивились. Спросили, сколько зара­батывают студенты.

- А моим мальчикам было очень трудно на каникулах уст­роиться работать, - с грустью сказала Мэри. У неё два взрослых сына.

Многому они удивлялись, многое открыли для себя.

Оймяконье всё более привлекает иностранцев. И не только ботаников, и не только американцев. Сюда не раз приезжали гости из Франции и Канады, Финляндии и ФРГ, Польши и Чехословакии, из других стран.

«…Несмотря на все проблемы, город (имеется в виду посеёлок Усть-Нера - А. П.) растет, обзаводится новым хозяйством. Мы, французы, можем удивляться всему этому, в первую оче­редь широкому строительству импозантных зданий», - так писал в 1974 году корреспондент французской газеты «Ла дофине либере». Как видно, не только природа интересует далеких гостей.

Оймяконье всё более «выходит» на всесоюзную и мировую арену. Сюда едут не только за экзотикой, но и спросить совета: ведь здесь живут люди, которые трудятся в самых суро­вых условиях цивилизованного мира. Сюда приезжают, чтобы в экстремальных условиях проверить надёжность техники.

В своём гербарии Мейджор увозил из Усть-Неры и эдель­вейс: романтический цветок в изобилии растёт на здешних горных склонах. И этот внешне скромный цветок взят не как экзоти­ческая редкость. Говорят, его дарят любимым. Наверно, амери­канский профессор решил подарить его своей любимой Кали­форнии от полюбившегося ему Оймяконья.

Музей Петриной

Давно собирался я посетить золотой кабинет Верхнеиндигирской экспедиции, когда бывал здесь в командировках, но всегда не хватало на экскурсию времени. А теперь я турист, временем распоряжаюсь, как хочу.

Заведующая золотым кабинетом коротко, как искусный гид, рассказывает об экспонатах.

Прежде всего бросился в глаза огромный, с голову ребенка, слиток золота.

- Это не слиток, - смеётся заведующая, - а слепок. Точная копия того самородка, что был найден в первый год работы прииска «Ольчан».

Вес индигирского рекордсмена 9 килограммов 609 граммов. А рядом - копия другого самородка, весом в 4 килограмма 775 граммов.

Под стеклом цепочка самородков. Ожерелье! И не гипсовая крашеная копия, а природный оригинал. А какое сочетание цве­тов - белый с ярко-жёлтым! Ярко-жёлтый цвет самородков не так уж часто встречается. Как правило, они тусклы и даже не жёлтые, а серо-красноватые, серо-зелёные. Не сразу и опреде­лишь, что это драгоценный металл.

А рядом с ожерельем образцы помельче. Каких только форм здесь нет! Вот крупинки октаэдра. Таким обычно бывают кристаллы алмаза. А что и золото встречается такой формы, не знал. Мелкие самородки с отпечатками листиков, как бывает на кусках каменного угля.

На обработке очередной пакетик с какого-то прииска. Не­сколько десятков граммов золотых крупинок. Сотрудница рас­сматривает в микроскоп. Что-то записывает,

В таких пакетиках сюда поступают образцы россыпного зо­лота со всех месторождений. Описывается внешний вид: форма, размер, цвет. Делается минералогический анализ…

- А кому, кроме геологов вашей экспедиции, нужен золотой кабинет?

- Всем, кто занимается золотом. Нередко нашей коллекци­ей интересуются из Якутска, Москвы.

Отмечу, что подобные коллекции помогают в криминальных историях - скажем, можно точно определить, с какого месторождения украдено золото…

Интересный и своеобразный музей. Но есть в Усть-Нере ещё один. И хотя там нет ни одного золотого экспоната, он для жителей Оймяконья ещё дороже.

Его так и называют - музей Петриной. Надпись же у входа утверждает, что это - краеведческий музей. Дернул за дверь - заперта. Видимо, неурочный час.

- А вы домой Петриной позвоните, - посоветовал какой-то прохожий.

- Как-то неудобно.

- Звоните. Чего там…

Позвонил. Не спрашивая, кто я, женщина бодрым, деловым голосом сообщила:

- Сейчас приду.

С первой минуты встречи, с первой фразы Любовь Михай­ловна захватывает собеседника эмоциональностью, энергией, по­рывистой неожиданностью в словах и движениях. И при всём этом - пунктуальная деловитость.

Жила она в тёплом Казахстане, возле Алма-Аты. Муж завербовался «на Колыму». Вслед за ним отправилась и Любовь Михайловна. Ехали очень долго, через Хабаровск, Магадан. Устроились Петрины на индигирском прииске «Нелькан». Было это ещё в пятидесятых годах. Женщин на прииске можно было на пальцах сосчитать.

- Молодая была, доверчивая, - вспоминает Любовь Михайловна с озорной улыбкой. - Никого и ничего не боялась.

За открытый и весёлый нрав молодую женщину полюбили на прииске, уважали.

На Индигирке у Петриных родилась дочь. Сделала здесь первые шаги, научилась говорить, читать, писать. Выросла и упорхнула в Среднюю Азию, к мужу.

Петрины без дочери заскучали и отправились к ней на юг. Рассчитались и уехали насовсем. Но быстро затосковали по Северу. А тут Любовь Михайловна получает письмо: вернитесь - будете директором музея. Искушение было сильным, и вот они снова на Индигирке. Теперь муж поехал вслед за женой.

Ещё будучи заместителем председателя Усть-Нерского поселкового Совета (тринадцать лет работала она на этой должности), Любовь Михайловна начала собирать документы, предметы - всё, что свидетельствовало о мужественном труде горняков, геологов, транспортников Оймяконья. Глядя на бесценные реликвии, Петрина вспоминала друзей, отдавших лучшие годы жизни, а порой и саму жизнь освоению холодного края, и радовалась огромным переменам: какой замечательный посёлок построен, какая техника пришла! Оценит ли эти перемены новое поколение устьнерцев, выросших в более цивилизованных условиях? Нет, музей обязательно нужен: для памяти о прожитом, для раздумий о настоящем, для упрочения веры в прекрасное будущее Индигирки.

Дверь музея вдруг с шумом распахнулась, ворвалось красногалстучная ватага.

- Мы приходили - закрыто было… Монеты приносили, - сказал за всех запыхавшийся мальчуган и высыпал на стол монеты.

Все склонились над ними. Любовь Михайловна внимательно рассматривала каждую монетку…

Разумеется, одной Любови Михайловне не под силу было бы создать музей. Ей помогали и взрослые, и школьники.

- Посмотрите, что мне вчера принесли. - Лю­бовь Михайловна показывает на череп и рога древнего бизона.

Размах у рогов огромный - более метра. Рядом ещё три чере­па с рогами поменьше. Ребро бизона. Бивень, зубы, часть челюсти и коленная чашечка мамонта. Череп и рог шерстистого но­сорога. Рог - как деревяшка. Найдёшь - не сразу догадаешься, что это ископаемая древность.

А вот череп овцебыка. Это животное, тысячелетия на­зад в обилии водившееся на севере Азии, полностью исчезло с материка. Сейчас овцебык водится в Америке, откуда их для научного эксперимента завезли в нашу страну.

Богатая фауна была в доисторические времена. Но и сейчас она не менее интересна.

Вот рог чубуку - снежного барана. Голова лосихи. Чучела рыси, горностая, белок, орлов, гагар, поморника, чаек, сов, кед­ровки… Их сделали и подарили местные таксодермисты.

В сёлах, в старых домах, в сараях нередко находятся, каза­лось бы, ненужные вещи, которые благодаря заботе бескорыст­ных помощников Петриной оказались в музее и стали очень цен­ными экспонатами.

Пузатый самовар найден в покинутой якутской юрте возле реки Агаякана. Семьдесят лет назад сделали его мастера в не­скольких тысячах километров отсюда. Посох, инкрустированный серебром. «1928 года сея седло», - читаю на оригинальном изделии прошлого. Седло деревянное, долблёное. Украшено че­канкой.

Старинная якутская коса… В отличие от европейской - ко­роткая, кривая. Косарь держит её за конец, на кисть накидывает ремень и косит, делая круговые движения. Лук-самострел, стре­ла на зайца. Самодельное ружьё (как ухитрились его сделать?). И, конечно, якутская деревянная утварь: чороны - кубки для ку­мыса, чаши - кытыя, ложки, берестяные туески, шкатулки, рез­ные украшения…

Для музея привезли даже… юрту. Из села Орто-Балаган. Юрту собрали в новом микрорайоне, рядом с современными каменными домами.

Кто-то подарил бесценную реликвию - план Усть-Неры, сде­ланный в 1942 году. Надписи удивляют нынешних жителей. Вот улица «Охотный Ряд». Первая улица посёлка. Теперь её нет. Коварная Индигирка смыла её, не оставив ни клочка земли. Первая баня. Вторая баня. Палатка-клуб. Спортплощадка. Каждый дом отмечен годом строительства.

А рядом надписи: «Болото Гусиное», «Брусника», «Болото до конбазы (сенокос, охота на уток и гусей)», «Протока (заходит на нерест хариус)», «Вдоль протоки куропатки, глухари около агробазы и на левом берегу Индигирки»…

Теперь глухари гнездятся далеко от этих мест. Правда, в протоке копошатся мириады мальков. А в воде протоки отражаются  трёхэтажные   дома   Солнечного   городка - одного   из лучших микрорайонов посёлка.

В музее хранятся документы первых товариществ по совмест­ной обработке земли, первых комсомольских и партийных ячеек, о сборах денег на танковую колонну «Советская Якутия». Трудо­вая книжка С. Раковского, одного из первопроходцев Индигир­ки. Копия приказа № 1 от 1 сентября 1944 года о создании Индигирского горнопромышленного управления. Его подписал пер­вый начальник управления А. В. Ломоносов.

На одном из снимков военных лет - десятки людей с тач­ками. А вот живой свидетель прежнего труда - лоток. Мо­дель промывочного прибора - чуда горной техники по тем вре­менам. Макет промышленной площадки Сарылахского рудника…

Индигирские геологи охотно делятся с Петриной своими об­разцами. Эти камни драгоценны не внешней красотой, а содер­жанием. Здесь представлены образцы руд: сурьмяной, оловян­ной, серебряной, золотой, молибдено-вольфрамовой, цинковой, ртутной… Есть еще горный хрусталь, каменный уголь, керамзит… Богата стылая земля полюса холода. И в этом богатстве, вероятно, её буду­щее…

Но не было в этом музее одной очень важной страницы истории. Ни один экспонат не напоминает, что здесь были лагеря ГУЛАГа. Что в добыче золота важную роль сыграли зэки. Они работали на самых трудных участках, в нечеловеческих условиях. Они жили в бараках без удобств. В зоне за колючей проволокой. Охраняемые энкэвэдэшниками и их натасканными псами. Да и не могли в советское время появиться такие экспонаты правды. А ведь это тоже наши люди. К тому же далеко не все они попали сюда по праведному суду, особенно те, кого назначили «врагами народа».

По сведениям Мемориала, взятым из доступных архивных материалов, Индигирский исправительно-трудовой лагерь создан 20 сентября 1949 года. Базой его была  Усть-Нера. Но зэки работали на обширной территории:  на приисках «Маршальский», «Ольчан», им. Покрышкина, «Балаганах», «Панфиловский», «Кокарин», «Юбилейный», «Разведчик», «Партизан». Участвовали в разведке и добыче не только золота, но и вольфрамовой руды (на Аляскитовом месторождении, в том числе подземным способом). Участвовали на строительстве важнейших объектов: ремонтных мастерских, Нерской электростанции, Аляскитового горнорудного комбмната, ЛЭП Ольчан - Новопанфиловский, ЛЭП-35 Нера - Покрышкин - Богатырь. И даже работали в совхозе «Балаганах». Всего, по тем же данным,  в Индигирлаге на 1 сентября 1951 года числилось 13843 заключенных, два годя спустя - чуть больше восьми тысяч. Вроде бы и не так много, но ведь числились - не значит долго жили, так что «сталинскую школы жизни» на Индигирке прошли гораздо большее число заключённых

При этом надо иметь в виду, что речь идёт о новом самостоятельном подразделении Дальстроя. Трудно поверить, что до 1949 года здесь не было зеков. Сюда, наверняка, завозили заключённых гораздо раньше, с начала освоения здешнего края, - из Северо-Восточного ИТЛ, что был организован в Магадане ещё в 1932 году, а также  из другого ведомства - ГПУ. По крайней мере, в строительстве дороги до Усть-Неры с востока уж точно ээки были задействованы.

Мне не довелось в Усть-Нере познакомиться с бывшими узниками ГУЛАГа. Уж мало кто выжил. Кто выжил - уехал. Либо в родные края, если разрешали туда вернуться. Либо куда-то на поселение, но туда, где покомфортнее жить. Либо, если ещё были силы, уезжали на новые, более перспективные прииски, скажем на самый северный в мире золотодобывающий прииск «Кулар», что находится в низовье реки Яны. Там встречал тех, кто переехал туда с Индигирки.

Может, кто-то из зэков и остался здесь, но люди не хвастают этим «багажом». Да  и просто так первому-встречному, да ещё чтобы об этом узнал весь белый свет, о той жизни в гулаговском аду рассказывать не станут. А вот разные зэковские байки слышать доводилось. И про то, как выживали всеми способами, и как косяком вымирали, и как «любили» лагерное начальство… Но главным предметом баек было всё же - золото. Куда же без него, без кормильца? Рассказывали о разных хитроумных способах умыкнуть золотишко. Утаить-то его не проблема, даже под оком «человека с ружьём», даже при повседневном шмоне - и запихивали во все человеческие дырки, и глотали, и прятали под подмётку…. А вот как воспользоваться накопленным богатством? Ведь даже при самом большом сроке отсидки люди верили, что рано или поздно уедут отсюда на «Большую землю». И готовились.

Вот одна из историй. Человек тайком копил самородки в консервных банках. И кидал это в очко - в говно уличных туалетов. Чётко заметил координаты своего клада. Выждал несколько лет, прожив на свободе, на родине. Приехал за своим добром, а на месте лагерного туалета - современный дом стоит…

Память о прожитом - основа прекрас­ных традиций. Кастрированная память - база для искажения истории своей страны, для восхваления бесчеловечного строя. Но это - не камень в огород тех добровольных краеведов, кто по крупицам создавал свои музеи… Ведь я не знаю, но, может быть, у той же Петриной где-нибудь в потаённом месте всё-таки хранились кое-какие свидетельства лагерной жизни. Скорее всего,  сохранялись. Только хвастаться ими, выставлять на всеобщий показ тогда, до горбачёвской «гласности» и несмотря на хрущёвское разоблачение «культа личности Сталина»,  никто не посмел, да никто и не разрешил бы.

См. также:

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть первая: теплоходом - из Якутска в Хандыгу, на грузовиках - из Хандыги в Оймякон.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть вторая: из Оймякона в Усть-Неру на байдарке.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть четвертая: на байдарке из Усть-Неры до Момских порогов.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”,  книга о путешествии по восточной Якутии. Часть пятая: через Момские пороги - по воздуху, на байдарке из Хону в Дружину.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть шестая: из Дружины в Чокурдах на «Заре».

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть седьмая: по воздуху из Чокурдаха к Воронцовскому провалу, из Чокурдаха в район Мамонтова кладбища, а также из Чокурдаха в сторону Русского Устья; на байдарке по рекам Берелех и Индигирка до Чокурдаха.

Write a comment