Разделы

Архив сайта

Ссылки


Страницы

Новые публикации

Управление

Оймяконский меридиан

Анатолий ПАНКОВ, «Оймяконский меридиан», книга о путешествии по Восточной Якутии. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: теплоходом - из Якутска в Хандыгу, на грузовиках - из Хандыги в Оймякон.

Предисловие ко второму изданию «Оймяконского меридиана»

Первое издание этой книги вышло в московском издательстве «Мысль» аж в 1979 году! Само путешествие совершено в 1974 году. Для подготовки второго издания дополнительных поездок по описываемому маршруту я не совершал. Более того, в 1979 году я уехал из Якутии и больше там, к моему глубокому сожалению, ни разу не бывал. И всё же я решился подготовить к обнародованию новый вариант книги.

Устарели ли добытые в те далекие годы сведения и факты? Поскольку книга задумывалась как познавательная, как история и география этого уникального края, как рассказ о его флоре и фауне, то с этой точки зрения, наверно, ничто не устарело. История проникновения туда русских, точнее её трактовка практически не поменялась. Для царского периода. А вот история советского периода при «бровеносце» Леониде Брежневе могла быть только в советском варианте: если не лживая, то многое замалчивающая. Фактически я путешествовал по территории ГУЛАГа, по «Колыме», но о лагерях, о зеках, на костях которых и шло промышленное освоение территории, даже заикнуться не мог.

К тому же я писал книгу для научного издательства. Следовательно, многие чисто человеческие зарисовки, наблюдения не могли попасть в текст научно-популярной книжки. И хотя я постарался максимально приблизить текст к художественному варианту описания путешествия, возможности мои в рамках издательства «Мысль» были ограничены.

Тем не менее, я очень благодарен издательству за публикацию этих исторических и путевых заметок.

Благодарен также Юрию Сенкевичу, знаменитому советскому врачу-путешественнику, который вёл на телевидении очень популярный в те годы «Клуб кинопутешествий» и однажды, перед демонстрацией очередного видеосюжета, на всю страну показал две новые книжки про Сибирь. Одной из них была моя - «Оймяконский меридиан». Тираж в 100 тысяч экземпляров - немалый даже для советского периода разлетелся мгновенно. Я не думаю, что решающую роль сыграла презентация, устроенная Юрием Сенкевичем. Конечно, про книжку узнала вся телеаудитория. Но поясню, почему он её продемонстрировал. Потому, что в это время дряхлеющий генсек товарищ Брежнев проехал на поезде по Сибири и Дальнему Востоку: «родная партия» поставила задачу по освоению несметных богатства этих полупустынных (до сих пор!) территорий необъятной страны. Партия сказала - телевидение ответило: «Есть!». А тут как раз подоспели свежеиспечённые книжки. Вот так, сам того не ведая, я попал со своим книжным вариантом в «стратегические цели партии».

Но при той «популярности» и самого Брежнева, и коммунистического строя, полагаю показ «Оймяконского меридиана» по телеканалу интереса к книжке не подогрел: могли подумать, что она призывно-пропагандистского содержания. На самом деле, как я считаю, интерес вызвал район путешествия. Вообще в те годы книги и телепередачи о путешествиях были очень популярными (можно сказать, в пику идеологически выверенной, пропагандистской литературе), а тут ещё рассказ об Оймяконье! Полюс холода! Недоступный, по сути, район для большинства европейских жителей СССР. Это не по Оке проплыть, не по Волге и даже не по Каме…

Приятно, что на книгу обратили внимание в других республиках СССР. И в 19084 году она вышла в вильнюсском издательстве «Вага» на литовском языке. Почему литовцы заинтересовались, мне понятно: в книге упоминаются их земляки, волею тяжёлой судьбы заброшенные в этот далёкий холодный край. Наиболее яркая фигура - Иван Черский. Наверно, литовцам также понравилось упоминание мною имени Чюрлёниса, очень популярного в «годы застоя» литовского художника и композитора. Популярного именно благодаря своей творческой оригинальности, незаштампованности. А потому  его творчество воспринималось как вызов «социалистическому реализму», нивелировавшему творческие позывы.

Почему я тогда выбрал именно этот маршрут? Рассматривал и другие байдарочные варианты путешествия по Якутии (а не байдарочные осуществить при минимальных материальных затратах и без поддержки государства тогда было бы практически невозможно).

По реке Лене? Могучая, величавая река, одна из самых больших рек мира. Бурливая в верховье, исток - рядом с Байкалом. От порта Осетрово (город Усть-Кут) до Якутска я уже спускался на грузовом теплоходе. В верхней части этого пути много любопытных мест - Щёки, например, где порой бьются суда. Далее на протяжении примерно полутора сотен километров - знаменитые Ленские столбы. Ближе к Якутску - Лена делится на множество рукавов, омывает огромное число островов с изумительными песчаными пляжами. И, естественно, везде - рыбалка, а то и охота, если кому хочется пострелять. Но путь этот слишком заезженный. И на пассажирских судах можно проплыть, и на экскурсионном (от Якутска до Столбов). И не единожды путешествовали журналисты, писатели, киношники - на плотах или на специально зафрахтованном кораблике. К тому же по такой большой реке на байдарке плыть не слишком-то интересно, изматывающе однообразно.

По Анабару? Не бывал там, но, как мне заранее представлялось, плыть по реке, которая протекает по лесотундре и тундре и почти совершенно безлюдная, - тоже удовольствия мало. Там есть, конечно, достопримечательности - гигантский, в несколько сотен километров, древнейший кратер, но видеть его можно лишь из космоса. Ну, ещё этот район входит в алмазную провинцию. Поблизости, севернее города Мирного бывал: на природу там смотреть - тоска смертная. Это, может быть, хорошо для какой-то спецэкспедиции. Возможно, сделать серию снимков о почти неизвестном крае. Но не более. Для описательной книги, а не для фотоальбома, - материала недостаточно.

Река Вилюй? Неплохой вариант. Изучал возможность начать по нему плавание, перебравшись в его бассейн по притокам верхней Лены. И история у этого края есть (там отбывали ссылку Николай Чернышевский и советские правозащитники - к кому-то из них туда даже приезжал академик Андрей Сахаров), и освоение идёт интересно (самая крупная в мире ГЭС на вечной мерзлоте, нефть, газ, поваренная соль, рядом - алмазы), и любопытные природные явления (пустыня, например, с подвижными песчаными дюнами), и множество населённых пунктов. Но, тем не менее, маловато экзотики, и уж слишком освоенный людьми этот бассейн.

Река Алдан? Примерно те же соображения, что и про вилюйский маршрут. К тому же этот вариант оставлял на потом. Для следующей книги (она вышла под названием «Жемчужина БАМа).

Река Яна? Очень экзотичная река! Эффектная. Труднодоступная. Я проехал по ней зимой на грузовике. Запомнилась. И для байдарки хороша - не так широка, как Лена. Но история края не столь богата.

Река Колыма? Вот река с богатой историей! И отряды казаков-первопроходцев здесь бывали, и многие исследователи в царские времена сюда непременно заходили… А какая богатая история при советской власти!!! Вот то-то и оно. Как же писать о главной территории ГУЛАГа и ни слова не сказать об этом?!

Был ещё один притягательный и чрезвычайно экзотичный вариант для водного маршрута - по южной кромке Ледовитого океана. Проплыть от устья Анабара, или хотя бы от дельты Лены до Колымы или до Певека - была моя мечта. Кстати, после моего плавания по Индигирке туристы из Мирного предлагали мне осуществить такой маршрут. Но он чрезвычайно опасный, требовал более тщательной подготовки, более компетентного знания и побережья, и погодных условий (особенно серьёзна была проблема течений и ветров!). С ходу осуществить такое, по-моему, - верх безрассудства (правда, отчасти безрассудным был и мой поступок плыть по верховью Индигирки в одиночку, но уж так незапланированно сложилось по ходу событий).

Итак, я выбрал Индигирку, потому что этот меридианный маршрут, проходящий через всемирно известный Оймякон с его всемирно известным озером Лабынкыр, был самым, на мой взгляд, интересным и для меня, и для читателя. И я не ошибся.

Уже буквально через несколько дней после выхода «Оймяконского меридиана» в нашей якутской квартире ночью раздался телефонный звонок. Межгород соединял меня с… Лондоном. Американский писатель (к сожалению, забыл его фамилию), автор нашумевших книг про всякие научные и не научные чудеса и странности, предложил мне 500 долларов за снимок лабынкырского чудовища. «И ради этого вы посреди ночи меня разбудили?», - безрадостно ответил я ему на предложение «обогатиться» и сделал встречное предложение: - Я готов сам вам заплатить столько же за такой снимок. Нет снимка». Впрочем, как, может быть, не было и нет этой «якутской Несси». Но об этом фантастическом обитателе озера Лабынкыр читайте в этой книжке.

Что изменилось во втором издании книги? Историческая часть царского периода осталась почти неизменной. Внесены коррективы по некоторым фактам (были небольшие неточности, отмеченные якутским критиком С. Поповым в журнале «Полярная звезда», за что я ему благодарен). Кое-что добавлено - что не влезало в рамки запланированного издательского объёма. Введено то, что касается ГУЛАГа на Индигирке и некоторых других деталей, которые не могли быть опубликованы по тогдашним цензурным требованиям.

Что касается указания конкретных лиц, то, несмотря на то, что за минувшие годы многое в их судьбе могло измениться, я решил не отказываться от их персонификации. Эти люди жили, занимали определённые должности в далёкие 1970-е годы, в другой эпохе. Я не знаю, как сложилась их жизнь, многих уже, наверно, нет в живых, а кто жив, может быть, вернулся с этой экзотической территории на «материк». Но они - часть истории этого края. Вырезать их имена - многое будет показано в каком-то искривлённом зеркале. Но эта историческая данность моего путешествия, совершенного в те далекие советские годы, не помешала мне нынче что-то по другому и оценить, и сообщить те факты, которые не могли быть опубликованы при Брежневе и Ко.

Не только восстановление исторической справедливости подтолкнуло меня к подготовке и публикации второго издания «Оймяконского меридиана». Как оказалось, книга до сих пор вызывает интерес у читателей. Тому свидетельство - и ссылки в интернете, и тексты отдельных глав. В интернете же видел и предложения купить мою книгу. Но ещё более меня подвигло то, что без моего спроса на нескольких сайтах появился текст первого издания, причём, что прискорбно, с большими огрехами: пропусками и опечатками. Но выкладывать в интернете чисто советский вариант книги я не захотел. Так и проявилось это второе издание. Пока оно только интернетовское.

Всем читателям привет и пожелание совершить путешествие, если и не по Индигирке, то хотя бы по более доступным районам Якутии, скажем по реке Лене. Этот край достоин того, чтобы узнать его поближе…

Анатолий Панков.

P.S. Если что - пишите:  pan938@yandex.ru

 

ПО МАРШРУТУ СЕМЁНА ДЕЖНЁВА

 

«Встречь солнцу»

Сосед, глядя, как я таскаю вещи в такси, догадливо подметил:

- В отпуск собрались…

- В отпуск,- весело соглашаюсь я,

- На Юг, значит, едете. Погреться.

- Погреться. На Север еду.

Пока я ходил ещё раз за вещами, сосед успел обдумать мой ответ:

- Понимаю: на северное побережье Кавказа.

- Нет, на южное побережье Ледовитого океана. Но вначале заеду на полюс холода… Погреюсь там.

Ещё несколько минут недоумения - и, наконец, коренной  северянин  облегчённо  выдохнул:

- А-а, в командировку. И правда, что же это я? Зачем же на Кавказ с рюкзаками?

Действительно, зачем на Кавказ, когда с рюкза­ками можно ехать и в противоположную от города Якутска сторону? Но разубеждать озадаченного соседа не стал. К чему выводить доброго человека из равновесия на целый выходной день?

- Пока! Привет с южного побережья!- по­прощался я с соседом, махнув рукой из такси.

Машина поплыла по расплавленному июльской жарой асфальту. Путешествие на восток, или, как говорили землепроходцы XVII века, «встречь солнцу», началось.

Маршрут я разработал такой. Сначала водным путем по Лене и Алдану до Хандыги - на теплоходе. Это примерно тысяча извилистых километров. Затем ещё дальше на восток до Оймякона - по автомобильной трассе, на попутном грузовике. Это плюс ещё полтысячи пыльных км. Далее по реке Индигирке строго на север, по меридиану, - на байдарке. Это ещё около двух тысяч бурливых километров. Ну, и обратно в Якутск на самолете - тоже не менее двух тысяч км.

Вот и служебный дебаркадер - командный пункт речного порта. Только реки отсюда почти не видно. Якутский порт спря­тан в глухой протоке далеко от главного русла Лены.

- Ваше судно в порт не зайдет, остановится только на рейде, чтобы заправиться. Подбросим вас на катере,- предуп­редил меня диспетчер.

Короткое прощание возле дебаркадера. Кажется, жена гото­ва всплакнуть «на дорожку», но через четверть часа ей предсто­ит встреча с иностранцами, и профессиональное чувство пере­водчика побеждает все прочие. Слёзы, не смея испортить часо­вой косметический труд, высыхают, не коснувшись ресниц.

Ждать «попутки» пришлось долго. Уже начал беспокоиться: не проскочил ли сухогруз, идущий с верховья, мимо? Коротая время, заглянул в плавмагазин - есть дефицитные продукты: в Якутске не такая бедность с едой, как на «материке», но и свободно «достать» можно далеко не всё…  Наконец, диспетчер сообщил, что моё плавучее «такси» уже на подходе.

Рейдовый катер «Межень» - плавающий «утюг» с жёлтой рубкой и чёр­ными бортами - нагнал такую волну, что все бакены готовы были с перепугу выпрыгнуть на песчаные пляжи. Когда мы выбрались из протоки, открылась синяя дымчатая даль Лены. И на своих голу­бых ладонях могучая река несла к нам белый теплоход - речной сухогруз типа «СОТ», киренской приписки (это в Иркутской области).

Я перебрался на его борт. Кто-то из членов экипажа, помо­гавший перетаскивать рюкзаки с байдаркой, спросил:

- Аппаратура?

- Корабль, - ответил я, - только разборный.

Речник осторожно положил рюкзак, в котором звякнули дю­ралевые детали, подальше от низкого борта. Недоуменно по­смотрел на меня, на рюкзаки, вздохнул и пошёл в рубку делить­ся впечатлениями: на Лене байдарка пока редкое судно, поэтому её появление не обходится без комментариев.

Заправлялись возле бункербазы долго, ждали, когда вернутся с продуктами. Потеряли четыре часа: но в этих краях время - не деньги.

Солнце устало висеть на пустынном безоблачном небе и ме­дленно плыло на далёкие сопки. Вот оно стало золотым, щедро разбросало «самородки» по речной воде, изборождённой сную­щими судами. Расплавленное «золото» затопило всю приленскую долину Туймааду вместе с городом Якутском. Многоэтажные дома, алюминиевый корпус тепловой электростанции, изящные вышки высоковольтных линий, портальные краны, взлетающие или идущие на посадку авиалайнеры - всё стало одного цвета, всё было позолочено.

А посмотришь в другую сторону - иной мир. Северо-восточ­ная часть неба темно-синяя, словно там собралась гроза. И ре­ка в той стороне какая-то холодная, недобрая, чужая… Туда и отправился наш корабль. Впрочем, теплоход шёл обычным рей­сом - с верховьев Лены на реку Алдан.

На всех песчаных косах - рыбаки или просто отдыхающие: вечер чудесный.

Прошли Жатай - поселок судоремонтников…  По левому борту надвигается громада Кангаласского мыса. Выглядит он угрюмым даже в солнечную погоду, наверно потому, что в обрыве видны выходы угля. На правом берегу Лены показались ровные ряды одноэтажных домов - село Соттинцы. Где-то здесь, неподалеку от этого места, отряд енисейского сотника Петра Бекетова срубил первый Якутский острог. И именно отсюда в августе 1641 года отряд Михаила Стадухина, в со­ставе которого был и Семён Дежнёв, отправился на Индигирку. Они вышли на лошадях в сторону реки Алдан…

Лена ниже Соттинцев разливается ещё шире, разбивается на десятки проток. Сотни островов, порой едва выступающих над водой, будто плывут по этому раздолью. Солнце теперь уже катилось по береговому лесу, стало густо-красным, как угли за­тухающего костра. Отблески его нежаркого пламени играли на потемневшей воде.

Июльский закат был очень красивым и затяжным. И почти весь экипаж собрался в рубке: любовался вечерней зарёй. Пригласили и меня.

Механик Анатолий, потомственный речник из Киренска, и сам уже опытный - с пятнадцатилетним стажем, стал рассказывать про житьё-бытьё речниковое:

- Раньше послабже относились к нашему брату… Где-нибудь остановимся - достаём неводишко, зачерпнём… А на Яне рыбы было - как грязи… За один раз - несколько бочек.  Уже солить некуда, тогда порем кондёвку: икру вытаскиваем, а рыбку - за борт… А как-то сошлись на баре два «броненосца» (речные танкеры - прим. А.П.) - борт о борт. Все с похмелья, голова гудит, а выпить уже нечего. «А давайте, - говорит один капитан другому, - я из своего компаса спирт возьму, а пойдём по твоему…». Распили, полегчало, решили идти. Оттолкнулись, смотрят, но и в другом компасе спирта нет - его тоже распили. До мыса Буор-Хая морем дошли - спокойно было. А потом как заштормило: вроде вдоль берега идём, но чувствуем - не туда. По радио связались: где мы? Оказалось, в другую сторону пошли…

Кто-то вспомнил историю, случившуюся на реке Мая:

- Однажды вода упала, а мы застряли поперёк: ни туда, ни сюда. Смотрим, сверху плывёт эвенк на моторке, разогнался лихо, к борту подкатил: сам на леерах повис, а лодка под судно ушла. Потом говорит: акт пиши. Оказывается, у него в моторке утонул карабин жены - профессионального охотника.

И полились истории…

- Эвенки пришли к избирательному пункту. Сели, курят трубки. Председатель поссовета приглашает голосовать. «Э-э, председатель, водка нет - голосовать не будем». Тот позвонил - а что оставалось делать, прислали вертолёт с водкой. Возьмёт бюллетень, опустит в урну, идёт к окошку, чарку опрокинет и к председателю: «А ещё нельзя проголосовать?»…

- Как-то на Оленьке поймали песца. Привёз домой. На корабле он вёл себя хорошо. А приехали - ничего не ест. Мышь ему поймаешь - он её удавит, но не ест. Так и подох…

- Медвежонка в тайге ловили. Забрался на самую макушку лесины. Кричали, стреляли - не слезает. Срубить? Убьётся. Кое-как сняли. Жил на судне. Полюбил сладости, сахар ел вовсю. Всю навигацию проплавал. Освоился. Даже в машинное отделение заходил. Стал заправским матросом. По самому краю палубы идёт - ну, думаешь, свалится. Ни разу не упал. Подходим к берегу - не прыгает. Потом один капитан из Пеледуя выпросил. Да мне его куда? В бараке с ним жить не станешь…

Как-то само собой зашёл разговор и о путешествиях и путешественниках.

- И зачем мучить себя? - задал сам себе вопрос механик. - Не пойму. Ради чего? Помню одно­го такого. Сидим мы на берегу Киренги (на рыбалку ездили). Глядь, откуда ни возьмись, явился голубчик. Один. С рюкзаком. Хоть бы брюки были, а то во, - показывает рукой выше коле­на. - И в кедах. Ну и потеха: через перевал идёт в Иркутск! И ни ружья, ни сетёшки. Правда, карта есть. Говорит, через сто километров зимовьё будет. Да как он на него выйдет?

Все молчали, то ли по-прежнему были заворожены красками заката, то ли каждый думал о чем-то своём. Механик продол­жал:

- А однажды встретили мы на Мае четырёх путешествен­ников. Из Омска шли они на моторках через всю Сибирь к Ти­хому океану, в Охотск. Где - своим ходом, где - волоком… Так у них цель была: испытать новые моторы «Вихри»… А какая Мая краси­вая! Это - река! Вода - чистейшая! А рыбы там!.. Да, чего только не бывает в плавании!.. И с каждой рекой связано какое-нибудь приключение.

- А какая река вам больше всех нравится? - задал я провокационный вопрос.

- Конечно, Лена.

- А мне - Олёкма, - добавил кто-то.

- Мне - Витим.

- Вилюй! Седой Вилюй.

У каждого нашёлся весомый довод в пользу «своей» реки. Только капитан молчал. Я уже знал, что на Лене он недавно, приехал с Енисея.

- Михалыч, а красивее Лена или Енисей?

- Я на Енисее родился, - дипломатично ответил капитан. - А вот Обь не понравилась - одни болота.

Подумал, и всё же заговорил про родной Енисей:

- Какая там красота! Вот только плотины подпортили воду. Теперь из водохранилищ я воду не пью - грязная. Как и в Лене. Раньше столько всего было там! Острова - люди там жили. У них и рыба, и ягода, и ульи, и скот, и птица… Какие пляжи были! А теперь?

- А на Индигирке кто-нибудь бывал? - спросил я, когда уже тактично отмолчались после ностальгических воспоминаний капитана.

Молчание. Наконец механик, как бы извиняясь, заметил:

- Далеко она, Индигирка-то…

И это сказал коренной сибиряк, для которого  тысяча кило­метров не расстояние. А от Якутска до верховья Индигирки всего-то около восьмисот, правда на прямую. Но дело тут не в расстоянии. Индигирка будто из другого края, отрезанного от остальной Якутии Верхоянским хребтом.

Разговор смолк. Все стали расходиться.

…Проснулся я от тишины. Было слышно, как под днищем теп­лохода сердито булькает вода. Глянул в окно: рядом обрыв. Снова улегся. Загремела якорная цепь. Неужели на мели? Но всё оказалось проще. Впереди, под крутояром, скопился туман, и капитан, плохо знавший Алдан (а мы уже поднимались по нему), не рискнул идти по узкому, быстрому перекату.

- Где мы остановились? - спросил я, здороваясь с капитаном.

- Мамонтова гора,- кивнул Михалыч на обрывистый берег.

Мамонтова гора… Уникальное место. Многие учёные побы­вали здесь. На земном шаре не так много мест, где бы «храни­лись» доступные для обозрения пять миллионов лет истории Земли с «записями» всего того, чем был богат здешний мир. И каждый отрезок времени можно буквально пощупать руками, взять образцы. Обрыв словно специально предназначен приро­дой для изучения истории Земли. У меня дома хранится, напри­мер, найденный здесь окаменевший грецкий орех! Находят здесь кости вымерших животных, в том числе и мамонтов (от­сюда и название обрыва).

Недалеко от Мамонтовой горы есть неприметное с виду место - Верхоянский Перевоз. Сюда не заглядывают экскурсан­ты. Да и что здесь смотреть? От старинного поселения осталось несколько плоскокрышных юрт, древних, как сама якутская зем­ля. В них если кто и живет, то только во время рыбалки или охоты. Теперь Верхоянский Перевоз даже не обозначают на кар­тах. Но для истории это место очень интересное. Здесь прохо­дил прежде сухопутный путь из Якутска на Яну, Индигирку, Ко­лыму. Здесь пересекали Алдан многие экспедиции. Здесь по­или своих коней Стадухин, Дежнёв и их спутники, казаки других отрядов…

К концу второго  дня,   преодолев  стремительные  перекаты Алдана, крутые повороты и густые туманы, теплоход подошел к Хандыге - речным воротам Восточной Якутии. Отсюда грузы развозятся автомобилями.

Семь подъёмов

Солнце пекло так, как оно может печь в Каракумах. Я уже снял с себя всё, что позволительно на главной улице районного цент­ра. Не помогло. Вылезть из кабины грузовика не решился: во­круг не было тени.

Валерий Гончаров, шофёр, с которым мне предстояло ехать, вышел из переулка не один. Его провожала невысокая хрупкая женщина с полураздетым карапузом на руках. На углу они остановились. Попрощавшись, Валерий крупными шагами направил­ся к машине.

- Жена? - зачем-то задал я лишний вопрос.

- Да. Всё никак не может привыкнуть к моим рейсам.

Он махнул рукой через окно кабины, и машина медленно тронулась.

Хандыгу большими грузовиками не удивишь. На здешней автобазе половина машин - мощные «Уралы», которые в основном делают для армии или для таких особо сложных природных условий. Но наш грузовик выглядел особенно огромным. На полуприцепе стояли два высоченных ящика - с компрессором и кабиной бульдозера. Про такой груз говорят: негабарит. То есть больше допустимых размеров. Но перевозить-то и его надо. Компрессор такой тяжёлый, что по воздуху не доставишь. А водного пути в центр Оймяконья, по­сёлок Усть-Неру, нет. Поручили доставить этот очень нужный горнякам Индигирки груз именно Гончарову потому, что, несмотря на молодость, он опытный шофер и не было у него ни одной аварии.

Валерий неторопливо вёл громоздкий грузовик по неширо­ким улицам, иногда жестом отвечал на приветствия прохожих или шо­фёров встречных машин. Едва миновали последние дома, как сразу дорогу обступила тайга.

В своём родном украинском городе Шостке, известном в нашей стране всем, кто фотографирует или снимает фильмы, Валерий работал на химкомбинате, делал плёнку. Но на хорошо отлаженном производстве он заскучал. И приехал по совету какого-то знакомого в неизвестный далёкий якутский посёлок с таинственным названием - Хандыга. Здесь стал шофёром.

Отпуск проводил в родном городе, там и женился. Моло­дая жена ни в какую не хотела ехать в Хандыгу. При одном вос­поминании о его рассказах про пятидесятиградусные морозы и зимние туманы, когда не видно соседнего дома, женщину бросало в дрожь. Валерий скрепя сердце послал на автобазу за­явление о расчете. Полгода он был  самым примерным семьянином на свете. Потом не выдержал, затосковал по Хандыге, кое-как уговорил жену и вернулся в горно-таёжные края. Приехала сюда и жена (учительница) с мальчуганом.

- Нравится ей здесь?

- А как может не нравиться?! Такая красота! Разве срав­нишь с Западом? Ездишь и каждый раз чему-нибудь удивляешь­ся.

Шофёры в пути ведут себя по разному. Одни любят помолчать, другие - поговорить. Да и от настроения это зависит. Валерий разговорился.

- Вот вы знаете что-нибудь о первом золотом прииске?.. В гробнице Тутанхамона наши золотые маски и другие золотые предметы - это же сколько тысяч лет назад! А где был первый прииск?

Я не знал, он - тоже…

- По теории Дарвина из белка получились простейшие организмы, потом - козявки, рыбы, животные… Из обезьяны произошел человек. Так?.. Ну, а дальше-то что? Ведь как-то жизнь будет развиваться…

Как-то - да, но как - никто это предсказать не может, тем более, что все эти перемены «по Дарвину» происходили миллионы, а может, и миллиарды лет.

- Я так скажу, - продолжал свой исторический экскурс Валерий, - Вселенная бесконечна: ни начала, ни конца. Ну, пусть мы произошли от обезьяны, но раньше-то, наверно, были люди…

И что же больше всего интересует этого шофера из отдалённого якутского посёлка: далёкое, но частично известное прошлое или абсолютно непредсказуемое будущее?

- Вот останется после ядерной войны несколько сот самых умных, догадливых и всесильных людей. Но жизнь-то вся изменится: и животный, и растительный мир…

Нет, всё же будущее его больше волнует. Потому что от прошлого остался он, а что останется от него в туманном будущем? Выживут ли в числе этих «всесильных» или «умных» кто-то из его прямых потомков?.. Поразительно неожиданные и даже как будто неуместные мысли доводится слышать в дороге…

Серо-жёлтая дорога широкой лентой рассекала  тайгу. Лес здесь гораздо богаче, чем возле Якутска. Стоят в обнимку ель и даурская лиственница с огненно-красными шишками, стройные тополя и рябина, ветла и ольха… Много цветов: кипрей, колокольчики, жёлтый донник и другие. А какой дурманящий за­пах!

Лес то надвигался на трассу неприступной стеной, то вдруг отступал далеко-далеко. И всё пространство вокруг дороги ока­зывалось под водой. С виду безобидные лужи, но деревья опасливо разбежались по сторонам. Те, что остались в воде, попла­тились жизнью. Лишь телеграфные столбы смело шагали через болота. Да и то некоторые не выдержали схватки с тихим вра­гом, рухнули, бессильно повиснув на проводах.

Нет ничего мрачнее и опаснее якутских болот - бадаранов. Вот почему древние пути из Центральной Якутии в Оймяконье проходили севернее, по водоразделам. Этим  путём, «коньми через камень», шли Михаил Стадухин, Семён Дежнёв «со товарищи».

Зимой, когда реки становились дорогами, местные жители и торговые караваны предпочитали более короткий путь - юж­ный, по реке Хандыге, притоку Алдана. Этой дорогой два сто­летия назад ехал первый исследователь здешнего края, участ­ник астрономической экспедиции мичман флота Гавриил Сарычев.

«Отсюда вперед на 400 верст находятся необитаемые места и до реки Оймякона перемены лошадям нет». Эту запись в пу­тевом дневнике Сарычев сделал в феврале 1786 года на берегу Алдана, накануне перехода через Верхоянский хребет.

Позже по этому пути стали проходить и летом. Однако он считался трудным. Предпочитали всё-таки ездить по нему зи­мой.

В конце XIX века здесь прошла экспедиция Ивана Черского, первого геолога, пересекшего в этой части Вер­хоянский хребет и проникшего в верховья Индигирки и Колымы. Он был сослан в Сибирь за участие в польском восстании 1860-х годов. Но тут занялся геологическими исследованиями. Его маленький отряд прошёл по берегу Алдана, где теперь стоит Хандыга. Здесь он повернул на восток и углубился в бадараны. Это было в августе. Путешественникам казалось, что им ни­когда не выбраться из этих болот. На привале в глухой тайге Иван Дементьевич, усталый, к тому же разбитый болезнью, записал в днев­нике: «Человек, не побывавший в таких болотах, не может оце­нить силу нравственной и физической усталости, которая вызы­вается постоянным напряженным состоянием во время езды по таким местам».

Сейчас машины по широкой трассе беспрепятственно пре­одолевают заболоченную тайгу и часа через полтора въезжают в следующий населённый пункт - Тёплый Ключ.

Здесь - аэропорт. Он построен в годы войны как один из аэродромов на огромной трассе, по которой советские летчи­ки перегоняли американские военные самолеты с Аляски. Тогда же вступила в строй «дублёр» воздушной трассы - автомобильная дорога, впервые связавшая Магадан с «материком» по суше. Этой дороге обязаны своим рождением Хандыга, Тёплый Ключ и другие посёлки.

Тёплый Ключ находится всего в восьмидесяти километрах от Хандыги, но машины всегда останавливаются здесь. Мы не на­рушили традицию. Валерий притормозил возле столовой. Я умоляюще посмотрел на него: перед поездкой плотно пообедал.

- В дороге всегда смотрят вперед, а не назад. Поел? Ну и что? Прежде чем отказываться, прикинь, когда сможешь поесть в следующий раз. А столовая теперь будет только через двести километров.

Под давлением такого факта второго приглашения я ждать не стал.

После Тёплого Ключа дорога пошла под уклон. Она словно для лучшего разбега машины спускалась вниз и, круто набирая высоту, врезалась в горы.

Перед подъёмом проехали по новому железобетонному мо­сту.

- Здесь обычно водой заправляемся, - сообщил Валерий. - И летом, и зимой.

- Зимой лунки рубите?

- Ключ никогда не замерзает. Вода в нём теплая. Таких ключей здесь много. Потому и посёлок так назван.

На подъёме «Урал» полз медленно, пешком можно обогнать. Но пешком - налегке, а тут «за спиной» - полтора десятка тонн. Иногда мотор, словно переводя дух, совсем почти замолкал. Иногда натужно ревел, повышая «голос» на четыре октавы.

- Ну,  Егорка,  заберись   на  горку, - приговаривал  Валерий. И «Егорка» вытянул.

- Постоим, оглядимся, - предложил я.

Мы спрыгнули на землю. Внутри машины продолжало поти­хоньку что-то урчать, булькать, переливаться. Но вот всё затих­ло, И в звенящей тишине запищал комар. Ишь, и к высоте приспособился.

Внизу, вдоль речек и ручьёв растут могучие деревья. Но чем выше, тем тоньше они становятся. Ближе всех к вершинам до­бираются совсем тонкие низкорослые деревца, да и то только по ложбинам, в которых текут пересыхающие горные потоки. Вид у деревьев угнетённый. Но ведь всё-таки живут!

Едем у подножия серого пика, напоминающего голову ска­зочного витязя в стальном шлеме. Витязь молча следит за нами, пока мы не скрываемся за другой горой - красной. Такие крас­ные горы я видел в Армении. А вот чёрная скала точь-в-точь, как в Карелии. Над дорогой нависает бурый замшелый утёс.

Дорога, красиво изогнувшись, уходила вниз и вновь взмы­вала вверх. За подъёмом подъём. Сколько их будет, чтобы под­няться на главный перевал? Якуты насчитали семь. Основных. Во всяком случае, эту часть Верхоянского хребта назвали Сете Дабан («семь подъёмов»).

А вот крутой склон горы завален огромными глыбами. От каких-то подземных сил каменный поток ринулся вниз, но не до­бежал до реки и так на склоне и застыл. Валерий кивнул на замерший поток:

- Сюда иногда поднимаюсь. Заберусь на середину и слу­шаю, как вода журчит. А ручья нигде не видно. Искал. До са­мого низа дошёл. А воду так и не увидел. Но ведь течёт. Мо­жет, там пещера? Или ещё что… Загадка.

Солнце опустилось за горы. Теперь все вершины стали близ­нецами в одинаковой одежде. Внизу - тёмно-серые. Вверху - ма­линовые от лучей заходящего светила.

Кстати, о малине, точнее о «Малине»… Осталось километра два до посёлка Росомаха. Машина проносится по прямой тополиной аллее. Мощные деревья смыкаются кронами над дорогой. «Аллея любви» - так называли это место в сталинские времена, во времена ГУЛАГа. По соседству был женский лагерь. В быту его называли «Малиной» - ведь женщины в этом каторжном краю были на вес золота. «Пользовались» этим драгоценным даром природы не только те, кто их охранял, но и зеки из ближайшего мужского лагеря. Поразительно, но при всех строгостях сталинского режима, «случки» за определённую мзду или услуги проводились регулярно. И не только в «Малине» возле Росомахи…  А в доказательство того, что лагерь действительно здесь был, Валерий показал мне сохранившийся остов последнего дома.

Зелёный тоннель оборвался, и показались белые, как украинские хаты, домики. Посёлок Росомаха. Домов десять, не больше. Контора дорожников. Дизельная электростанция. Ларёк. Постоянных жителей, которые и обеспечивают обслуживание (да  самовыживание), здесь лишь пятеро. Не считая детей и собак. Собаки встретили нас злобно. Но не набрасывались, а просто охраняли свою территорию.

В посёлке уже стояло несколько машин. На брёвнах отмен­ной толщины по-деревенски сидели мужики и ели вяленых ха­риусов. Гончаров спросил у них про обстановку на прижиме. Оказалось, что несколько дней назад после сильных дождей дорогу в этом месте завалило. Глыбы такие, что бульдозер не смог их даже стронуть с места. Пришлось взрывать. Машины простояли в Росомахе почти неделю. Сейчас дорога расчищена. Значит, мне повезло.

Заночевали в шофёрской гостинице - бывшем «красном уголке». Печка. Бачок с водой. Стол с двумя лавками. Пять кроватей с пятнадцатью матрацами. Будто шофёр - принцесса на горошине.

За стеной шумит Хандыга, глухо и мощно, как тропический ливень…

Ночью и вправду полил дождь. Кто-то хлопал дверью. Чер­тыхаясь, освещал спичками себе путь и через минуту замирал на матрацах.

Проснулся я рано, но все кровати были уже пусты. Валерий вошёл с чайником, из носика которого струился пар. Разложили свои припасы. Погрелись чайком: теперь не страшна утренняя сырость…

У первого же ручья, словно кони на водопое, стояли машины. Все из Хандыги. Водители приветливо встретили появление Ва­лерия. От костра приятно пахло дымком. В котелке булькала вода. Пожилой шофёр на камнях чистил рыбу. Да, жаль, что мы завтракали в гостинице, а не здесь.

Мы снова в пути.

- Выехал из Хандыги, и никто тобой не командует. - Вале­рий все ещё находился под впечатлением соблазнительного привала. - Где хочешь - остановишься. Чайком побалуешься. С ружьишком, если время подходящее, побродишь, порыба­чишь.

- Романтика?

- Причём тут романтика? Жизнь!

- Но столовые через двести кэмэ, ремонт на морозе, опас­ные дороги - тоже жизнь.

- Жизнь… Иногда намаешься в рейсе, не чаешь, как вер­нуться домой. Думаешь: всё, к чёрту, этот - последний, больше никогда не поеду в дальний рейс, перейду на водовозку… По­толчёшься с неделю на автобазе и не знаешь, как вырваться из гаража. Но вообще-то каждому - своё. Есть, кто и не мечтает о дальних рейсах, всё ездит по посёлку.

- А может, главное - деньги? Рейсовики получают гораздо больше.

- Конечно, деньги заманивают. Приятно сознавать, что мож­но после зарплаты прийти в магазин, показать на цветной теле­визор [во времена этого путешествия цветной телевизор был редкостью, и стоимость его была равноценна трём - четырём большим северным зарплатам - прим. А.П.], небрежно сказать: «Заверните». И всё же дело не в день­гах. Большие деньги нравятся год, два, ну пять… Потом привы­кают к ним. Они как бы сами по себе, а ты сам по себе. Иные по пятнадцать - двадцать лет здесь.

Некоторое время он молча вёл машину, сосредоточенно смотрел вперёд. Потом добавил:

- Я семь лет в Хандыге, и то столько узнал, столько стало мне здесь родным, что ли… А наши ветераны знают каждый бугорок, каждый километр. А размах?! Где еще такие трассы есть? Здесь самые длинные в стране зимники. Из Хандыги ходим и до Магадана, и в низовье Яны. От Тихого океана до Ледовитого - во дороги! Может, я что не так объясняю?..

- Всё так, - согласился я.

- Ого! - Валерий даже присвистнул. Затормозил.

Впереди - чёрный провал. Ровное полотно дороги преры­валось. Слева, вдоль трассы течёт ручей, дорогу он пересекал в трубе. Но в половодье трубы ему не хватило, и он размыл яму мет­ров пять глубиной. Надо объезжать. Справа - крутой спуск к Хандыге. Путь только один - влево по ручью.

Валерий прижал машину к правой бровке, затем круто по­вернул влево. Передние колеса поочередно спрыгнули в ручей. Машина медленно подавалась вперёд. Почему так медленно? Надо быстрее спуститься всеми колесами вниз. Иначе… Толчок. Левое заднее колесо спрыгнуло, машина накренилась и… и про­должала крениться. Я взглянул на шофёра и всё понял. Попытал­ся схватиться за дверную ручку. Поздно. Облака, деревья, горные вершины качнулись, и я свалился на Валерия. Мотор заглох. Стало слышно, как булькает вода под машиной.

- Быстрей вылезай. Вытащим аккумулятор, а то потечёт.

Я попытался открыть дверцу, но она не держалась, могла меня при­хлопнуть. Опустил стекло, вылез через окошко, как из башни танка. Быстро вытащили тяжёлый аккумулятор. Валерий осмот­рел упавший на бок грузовик.

- Такого еще со мной не бывало. И где?!

Он был очень озадачен, даже растерян. Оказывается, под задним колесом обрушился подмытый берег ручья, высокий компрессор легко перевернул и без того высокий «Урал». Вот коварство негабарита. Зато ящик с компрессором уткнулся в гальку и не дал машине повернуться ещё больше. Поэтому отделались легко. И у нас, и у машины лёгкие царапины.

Одна потеря: че­рез окно в ручей провалился один фотоаппарат, и вся дорожная съёмка пропала.

Валерий, не мешкая, пошёл на метеостанцию «Западная», которую мы незадолго до этого проехали. Оттуда дадут знать по радио на автобазу.

Тем временем с обеих сторон провала собралось несколько машин. Водители осторожно оглядывали свалившийся грузовик, прикидывали: нельзя ли тросами затащить компрессор в кузов? Решили, что нельзя. Вес слишком большой, можно сломать борт и даже сам полуприцеп. Нужен кран.

- Пока пригонят его, дня два понадобится.  А то и неделя уйдёт.

- Ничего, не переживай, легко отделался, - успокаивали они вернувшегося Валерия.

- Передали в Тёплый Ключ, оттуда позвонят в Хандыгу, - сообщил он мне. - А ты не жди. Поезжай.

- Как же я тебя оставлю?..

- Поезжай. Здесь никакой помощи не требуется. Продук­ты есть. Машины часто ездят, в случае чего - ребята помогут… Извини, что так…

«Уралы» и «ЗИЛы» с трудом протискивались по ручью меж­ду скалой и упавшим грузовиком. На один из грузовиков я пе­реложил пожитки.

Перед отъездом я решил напиться из ручья, в который мы упали. Вода в нём изумительно чистая, такое ощущение, что, пробиваясь сквозь скалу, она проходит фильтровку. Я прильнул к хрустальной прохладе.

- Вообще-то мы здесь не пьём, - раздался надо мной голос одного из шофёров.

Я внимательнее всмотрелся в прозрачную воду ручья, и на этот раз обратил внимание, что в ней нет ни одного живого организма. Мёртвая вода. А такая привлекательная на первый взгляд! Скорее всего, она с повышенным содержанием каких-то недобрых химических элементов, возможно даже радиоактивных. Вспомнил, что многие старатели в период золотой лихорадки на Алдане в начале двадцатого века гибли от воды с повышенной радиоактивностью. Но это там, а тут?.. Правильно говорят: не зная броду, не суйся в воду… Или: не пей, а то козлёночком станешь.

Наша колонна медленно ползёт вверх. Начались прижимы: дорога проходит по карнизу, вырубленному почти в отвесной скале.

Мой новый шофёр Владимир Новиков ведёт «ЗИЛ» спокой­но, деловито. Он старше Валерия. Родом из Томска. Сухощавый, с кудрявой русой шевелюрой, высоко поднимающейся надо лбом.

- Валерке повезло. Конечно, неприятно падать. Особенно в первый раз. Но всё же повезло: никто не пострадал. Груз под­нимут, и поедет дальше. А бывает, навсегда здесь остаются. И человек. И машина.

Да, уж - повезло…

Мы преодолевали один прижим за другим. Шофёры относятся к ним не со страхом, но с уважением, называя по именам: Жёлтый, Чёрный, Затяжной. Места гибельные…

Возле скалы промелькнула пирамидка со звездой и надписью. Здесь погиб шофёр.

- Ехали две машины, - сказал Владимир. - Впереди - отец, сзади - сын. Магаданские они. Видно, устали. Отец не впи­сался в поворот и врезался в скалу. Сын поставил памятник. На­верно, до сих пор ездит по этой трассе: памятник всегда как новенький…

Владимир резко крутанул руль. Машина взяла влево, в мрач­ную узкую щель. Описав вираж по карнизу, выехали на выступ скалы. Поворот за поворотом, всё выше и выше.  Вниз даже по­смотреть страшно…

Очередной крутой обрыв. Правда, кое-где по склону растут деревца, тонкие, робкие. На дне ущелья бьётся Хандыга, грохот её струй о камни слышен даже сквозь рёв мо­тора. Один местный любитель топонимики сказал, что название реки можно перевести с якутского как «кровь бьёт» или «кровь струится». То ли за много бед, принесённых пробиравшимся по её долине якутам, то ли за мощный порывистый её бег дано ей такое название.

На дне ущелья лежит чёрный остов машины. До сих пор остался след на обрыве, как падала она, ломая редкие деревца и кустарник. Деревья еще не успели вырасти на этой последней колее неудачливого шофера.

- Даже выскочить не успел. Сгорел в кабине, - прокомментировал увиденное Владимир.

Теперь понятны его слова: «Валерке повезло».

Мы уже уезжали от жуткого следа трагедии, а я, чтобы ещё раз взглянуть, открыл дверцу. И увидел, как наш прицеп заносит на дорожной жиже к обрыву: здесь из скалы сочилась вода. Машина забуксовала на подъёме, а колёса всё приближались и приближались к краю пропасти. Осталось не более тридцати - сорока сантиметров… Внутри ёкнуло. Второй раз падать страшнее… К тому же здесь падать глубоко - и костей не соберёшь.

Вспомнилось «напутствие» перед выездом из Хандыги одного «благодетеля»: минувшей зимой на крутом повороте занесло прицеп, «КрАЗ» перевернулся, шофёру ноги раздробило. Нашёл, чем напутствовать.

Но на этот раз всё обошлось, грузовик благополучно преодолел мокрый, скользкий подъём.

- А вот еще был случай, - продолжил Владимир потчевать меня дорожными историями. - Тоже зимой, и тоже отец с сыном ехали. Только эти в одной кабине. Сын маленький, уснул на коленях у отца. Усталый шофер, наверно, за­дремал. И слетели в пропасть. Несколько раз машина перевер­нулась. И оба живы остались. Мальчишка даже проснуться тол­ком не успел и ничего не понял… Этот шофер и сейчас живёт в Хандыге.

- И ходит в дальние рейсы?

- Через несколько дней после аварии у него отнялись ноги. Видно, от нервного потрясения. Отлежался в больнице, съездил в отпуск. И опять работает. Ездит в дальние рейсы.

- И ему не страшно?

- Не знаю. В душу его не заглядывал.

- А у вас были ЧП?

- Как не были? Были. И в кювет попадал. И с обрыва сваливался. Да вот на этом повороте у меня лопнул шланг высокого давления. «Колхида» стала неуправляемой. В поворот не вписался  и с насыпи соскочил. Машина - на спину. Кабину смяло, стекла вылетели, рядом со мной чемодан раздавило, а мне судьба оставила свободный уголок. Было холодно, четыре дня грелся у костра. Потом вытащили меня на дорогу. Вон бочка до сих пор валяется - касситерит я вёз. Спереди прибил доски, смотрю в щель, как из танка. За сутки долетел до дома. А потом 18 суток провалялся - воспаление лёгких. Потом - отпуск. Вернулся, а мне опять «Колхиду» дали: ты, говорят, по ним специалист. А она не для Севера. Послали меня в последний зимний рейс до Депутатского, оттуда ещё дальше - в Омчикандю. Только 1 мая вышел обратно, уже стало дороги заливать. Машина не слушается.  Шестьсот километров не доехал. Положили «Колхиду» вверх колесами в кузов «КрАЗа». В общем, уделали её, списали…

- А бывает, - помолчав, добавил Владимир, - пройдёт новичок по этой трассе один раз - билет на самолёт, и обратно домой…  Не все выдерживают.

В одном из самых жутких, скалистых мест Владимир кивнул головой на вершины:

- Там в годы войны был аэродром. Американцев перегоняли на фронт. Тут дозаправлялись… Жаль, нет времени, а то бы поднялись туда…

Ну, прямо как в голливудском триллере: пустынные места, где-то там наверху старый, заброшенный аэродром… Кто-нибудь туда кроме дальнобойщиков наведывается? Без точного знания тропы наверх, без провожатых, вряд ли найдёшь эту точку - атавизм самой кровожадной войны.

В населённом пункте с уместным названием Прижим нашу колонну обогнал удивительный путешественник. На «Яве» он отправился из Минска до Магадана. И вот он уже на финишной прямой: до цели осталось всего-то 1200 километров. Удивительно не только то, что в такую даль отправился в одиночку и что на таком слабеньком мотоцикле, но и то, что он немой. И общается на дороге с помощью записок, причём некоторые у него явно заготовлены заранее, видимо, на всю дорогу.

Колонна остановилась на самом большом прижиме. Вверх - отвесная стена. Вниз - ничего не видно. Бровка дороги - и сра­зу синеет вода с белыми бурунчиками. Пенится на быстрине Хандыга. Бушует. Но так далеко внизу, что почти не слышно. Этакая застывшая музыка… Красотища!

Известный геолог Сергей Обручев, сын знаменитого ученого-академика и писателя, автора «Земли Санникова», Владимира Обручева, исследовал эти края в 1920-е годы. Путь вдоль Хандыги (тогда, естественно, ещё не было этой автомобильной дороги) произвёл на него сильное впечатление: «Еще один день по Хандыге - ущелье всё грандиознее… Я никогда не представлял себе до сих пор, что пейзажи могут быть так фантастичны».

- Куда? Нельзя там стоять, - остановил меня шофер, когда в поисках ракурса я приблизился к скале. - Камни падают. За машину встаньте.

Камнепад. Пропасть. Жуткое место. И завораживающее. Сто­ишь на высоте птичьего полета… Но раздается сигнал. Пора ехать.

В устье Сатырыкана, за мостом остановились на рыбалку. Я поймал десятка два хариусов. Средние - по 15-20 сантиметров. Ловились в основном на червя, но некоторые и на «муху». Серебристые, с розоватым оттенком рыбки - упругие, мускулистые. Хариусовая уха - объеденье. И такая трапеза на берегу горно-таёжной речки - одна из радостей нелёгкого шоферского труда, небольшая компенсация за опасности в рейсе.

С Хандыгой распрощались. Теперь дорога идёт вдоль её притока - Сатырыкана. Горы ещё ближе подступили к реке. Сжали долину в каньон. А трасса поднимается всё выше и выше. Вот Чёртовы Ворота - две устрашающие скалы. Грузовики еле пролезают между ними… Заячья Петля. На её крутых поворотах ползут чёрные жуки - машины…

- Вон на той вершине увидели как-то снежных баранов, - вспоминает Владимир. - Три часа поднимались, а их и след простыл.

Дорога местами разбита. На подъёмах машины часто бук­суют, на спусках идут юзом. Но вот горы стали ниже, положе и наконец расступились.

Мы выехали на широкую горную долину, ровную, как под­стриженный газон. Ни деревца, ни кустика. Вот почему якуты такие места называют чистаем (наверно, от русского «чистый», то есть без деревьев). Но долина лежит на высоте более тысячи трёхсот метров.

Верхоянский хребет преодолен. Пройдена граница двух ги­гантских бассейнов - Лены и Индигирки. Здесь зарождаются реки бассейна Индигирки. Вот заросшее болото. Из него тоненькой, робкой прерывистой канавкой вытекает ручеёк. Но он по­степенно расширяется, принимает воды от меньших собратьев, ускоряет бег, смело несётся навстречу первым скалам. Теперь они ему не страшны. Он с ходу разрезает их и… попадает в объятия крупной реки…

На фоне вечернего неба - чёрные силуэты одинокого дома и антенн.

- Метеостанция «Восточная». Зимой обогреться заходим. У них движок есть. Кино крутят, узкоплёночное. Обмениваются с другими станциями… - рассказывает Владимир на автомате - монотонным сонным голосом.

Но даже когда мы доехали до очередного посёлка дорожни­ков - Каменистого, и здесь он не вспомнил о ночлеге.

- Заночуем? - Я посмотрел на циферблат; ровно час ночи, хотя небо и светлое.

- До чистых простыней доберемся.

Машина на хорошей скорости неслась по равнине, в сумер­ках казавшейся степью. Над дорогой часто проносились совы. В окно залетали новые, луговые запахи. Часа через два мы подъехали к посёлку Кюбюме, первому населённому пункту Оймяконья.

Перед посёлком через реку перетянут канат, за него зацеплена лодка, в ней копошится человек.

- Водомут, - иронично сказал Владимир про работника водомерного поста. Сколько таких безвестных наблюдателей за природой разбросано по пустынным местам!..

Ночью вдруг проснулся. Что-то меня побеспокоило, но что, понять не мог. Вышел из гостиницы. Рассвет уже полыхал вовсю. Машин стояло больше, чем когда мы подъехали. Подошел к своей. Окна кабины занавешены изнутри. Значит, Владимир спит там. Даже чистыми простынями не соблазнился, привык отды­хать в кабине. Прислушался: ни стука, ни скрипа. Удивительная тишина.

Кюбюме - большой посёлок. Здесь живет человек триста. Но даже у такого относительно крупного здесь поселка профессия одна - обслуживание дороги. Есть столовая - зимой работает круглосуточно, а летом шоферы часто предпочитают всё же поесть в «чефирной», то есть у ручья. Есть, конечно, магазин, почта. Можно по радио отправить телеграмму, а почтовая машина приходит только раз в неделю.

- О красотах писать, конечно, надо, но  о проблемах тоже, - не очень приветливо встретил меня здешний инженер по безопасности движения. - Нет хорошей дороги, нет нормального обслуживания, а требования к шофёрам высокие - и по сохранности груза, и по правилам движения…

Извечная российская проблема - про дороги и прочее… Но до сих пор непонятно: то ли мы - дураки из-за таких дурацких дорог, то ли дороги такие дурацкие из-за нас, дураков?!

Через Кюбюме протекает одноимённая речка. В её долине, выше и ниже поселка, два крупных тарына (так по-якутски на­зываются наледи). С дороги (она проходит по склону горной гряды) хорошо видны огромные белые поля. Одно - километ­ров пять длиной, другое - около трёх. Ледяные поля в морщи­нах - изрезаны тонкими жилками речных проток.

Тарыны образуются зимой. Морозы здесь бывают до пятидесяти - шестидесяти градусов. Река перемерзает на перекате до дна, проламывает лёд, выбирается на поверхность. И замерзает слой за слоем. Бывает и другая причина образования тарынов: с большой глубины бьёт тёплая и сильно минерализованная вода.

Тарыны встречаются почти по всей территории Якутии. Самая большая наледь - Улахан-Тарын - находится в среднем течении Момы, правого притока Индигирки. Длина её достигает тридцати километров! Объём льда к концу зимы составляет 250 миллионов кубометров.

- К осени растают? - спросил я Владимира.

- Сожмутся, но не растают.

- Побродить бы по ним, да далеко от дороги.

- Сейчас такая наледь будет, красивее этих. И у дороги.

Небольшая речушка Наледная (или - Тарынная) сдавлена чёрно-бурыми скалами. И без того узкое ущелье наполовину забито льдом. Толщина слоя доходит до десяти метров. Вода с шумом несётся по ледяному коридору. В ущелье входить опасно: в любую минуту может отколоться глыба размером с дом. Ледяная стена сверкает на солнце. Переливается. И больно смотреть, и нет сил оторвать взгляд.

Вырвавшись из ущелья, речка растекается на множество мелких проток. Я прошу остановить машину. Мы подходим к одной из проток. Над головой нависает ноздреватый козырёк льда. Опасно стоять, но как не запечатлеть такую красоту?! Голубая вода, белоснежный лёд, коричневые трещиноватые скалы, нежно-зелёный лиственничный склон - и всё это венчает серая шапка гольца. Какое сочетание красок! Не часто можно увидеть зиму и лето в обнимку.

Ледяная стена дышит влажным холодом. Вдруг мы увидели в стене круглое отверстие. Заглянули внутрь…  В толще льда - куполообразный зал. Он невелик: всего метров шесть - семь в диаметре. Видимо, его вымыла весенняя вода. Сквозь лёд в зал проникал призрачный зеленовато-голубой свет.  Таким обычно изображают подводное царство русалок. Капли звонко разбиваются о водяной «пол». Звучит мелодия.  Несравненной чистоты, легкости, грусти. Не в таких ли ледяных дворцах нашёл свои неповторимые краски литовский художник Микалоюс Константинас Чюрлёнис? Не здесь ли он, еще и композитор, поймал ноты своих чарующих мелодий? Вроде бы, не бывал он в этих краях, но, кажется, что видел тарыны, слышал их музыку.

Мы ещё раз заглянули в ледяной дворец. И, не проронив ни слова, ушли, унося с собой тайну приобщения к хрупкому хрустальному миру сказок. Мы словно побывали в гостях у Снежной Королевы, заглянули в собственное детство. И оттого, что как бы сбылось неосуществимое, долго молчали.

Но тарыны это не только экзотика, красота. Это ещё и проблемы. В дневниках путешественников немало свидетельств чрезвычайных происшествий. Представьте себе картину: идёт отряд на лошадях,  вдруг один всадник вместе с животным  куда-то проваливается. Под наледями нередко образуются пустоты.

Пришла сюда могучая техника, но и с ней возникают проблемы. Заглох грузовик на Наледной. Сразу вызволить его не удалось, а потом наледь накрыла по самую крышу кабины: оказался в ледяном плену.

То же самое случилось однажды и с бульдозером. Похоронила наледь эту груду металла в своих ледяных объятиях. А позже, когда было потеплее, на том же месте остановилась на ночлег «Татра». К утру лёд под ней подтаял, и оказалось, что её колёса провалились… в кабину этого захороненного бульдозера. И в такие истории веришь, потому что чуднее, чем якутские тарыны, трудно на свете найти природное явление.

Проехали Учугей. Очередной «привал». Здесь останавливаются, чтобы отдышаться от пыли, послушать тишину, выпить чаю, перекурить, потравить байки. Если где-то там, в цивилизации, больше говорят про баб, здесь чаще - про дорогу, про машины и, конечно, про «хозяина тайги».

- Подъезжаю я к чефирной  и говорю братве: «Пока вы тут сидите, вокруг вас Мишка бродит…». Один отозвался: «Завтра на бульдозере за ним поедем». А другой говорит: «У лесникова бульдозера медведь нос своротил…».

- Несколько лет назад пожары в Хабаровском крае выгнали оттуда медведей. И они попёрли сюда…

- Говорят, одна бурятка с ножом на них ходила…

- Задрал медведь одного якута прямо в юрте. Но не взял. Посадили в засаду двух охотников. Они, как полагается, подпили. Утром просыпаются: ни трупа, ни медведя…

Метеостанция «Агаякан». Владимир привёз начальнику станции какой-то свёрток и… детскую коляску. Жена на материке родила вторую дочку и сюда вернётся…

Солнце село. Скоро конец пути. А Владимир вдруг заявил:

- Хочу купаться.

- Вы и ванну с собой возите?

- Ванну я принимаю в каждом рейсе в одном и том же ме­сте. Проедем низину, и под той горой будет ручей. Вода в нём всегда тёплая.

Ручей - переплюнуть можно. Но Владимир с разбегу плюх­нулся в воду: уверен, что глубоко. После жаркого дня, очень пыльной утомительной дороги шофёр наслаждался, позволяя неторопливым струям ласкать уставшее тело…

Ночь. В шофёрской гостинице, расположенной на окраине села Томтор, тихо. Угомонились водители. Кто на чистых про­стынях, кто, по привычке, в кабинах.

Позади пятьсот километров. Какой далёкой кажется отсюда Хандыга. Путешественник Гавриил Сарычев потратил на этот путь в конце XVIII века пятьдесят дней; другой исследователь Сибири Иван Чер­ский, во второй половине XIX века - сорок; советский геолог Сергей Обручев - месяц. Мы - четыре дня. Прогресс? Однако мы проехали расстояние, которое лишь немногим больше, чем от Москвы до Нижнего Новгорода, где даже на грузовике можно доехать за день - два. Но там - асфальт, нет гор и пропастей. И мно­го-много населённых пунктов. Здесь же до следующего район­ного центра - Усть-Неры - ещё полтысячи километров: столь­ко же, сколько проехали. Как длинны дороги в Якутии!

См. также: 

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть вторая: из Оймякона в Усть-Неру на байдарке.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть третья: Усть-Нера и ее окрестности.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть четвертая: на байдарке из Усть-Неры до Момских порогов.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть пятая: через Момские пороги - по воздуху, на байдарке из Хону в Дружину.

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть шестая: из Дружины в Чокурдах на «Заре».

Анатолий Панков, “Оймяконский меридиан”, книга о путешествии по восточной Якутии. Часть седьмая: по воздуху из Чокурдаха к Воронцовскому провалу, из Чокурдаха в район Мамонтова кладбища, а также из Чокурдаха в сторону Русского Устья; на байдарке по рекам Берелех и Индигирка до Чокурдаха.

Write a comment