Разделы

Архив сайта

Ссылки


Страницы

Новые публикации

Управление

На входе в Боровский монастырь вывеска – «Училище механизации»…

Перебираю свои записные книжки. Натыкаюсь на сегодняшнее число. Запись начинается седьмого февраля 1962 года! У меня тогда внезапно образовалось несколько свободных дней от работы: с одной я уходил, а на другую ещё не приняли. И эту пустоту я решил заполнить путешествием и дорожными впечатлениями. Давно хотел взглянуть на Боровский монастырь и его окрестности. Из-за внезапности позвать в спутники никого уже не смог. Отправился по заснеженной калужской земле на лыжах в  одиночку…

Записи переносят в другой мир. Сталина давно уже нет. А Хрущёв ещё у власти. В разгаре - его «оттепель». Но в февральские морозы, судя по этим путевым зарисовкам, это не ощущается. То есть не ощущается перемен. Бедность! Другая страна, очень советская, но те же люди - терпеливые…

7 февраля. Морозное утро… Я на Киевском вокзале. До поезда на Малоярославец полтора часа.

- Сынок, с какой платформы на Малый идёт? - на меня уставилась тётушка с мешками.

Я что-то буркнул и сел на поезд  до Нары: лучше ехать и ждать в Наре, чем здесь, на месте.

В поезде какого-то сумасшедшего люди, вероятно знающие его, обозвали командиром

поезда.

Нара. Купил «Юность». Почему-то этот журнал стал издаваться меньшим тиражом. Что-то, сеньоры, дело тёмное.

Но вот поезд до Малого. Я еду навстречу трём дням неизвестности и стокилометровых приключений. Маскируюсь под туриста: вместо цигейковой шапки надеваю конькобежную. Высунувшись из двери, смотрю вперёд  [тогда ещё не было пневматически закрывающихся дверей, и каждый пассажир мог запросто открыть вагонные двери]. Поезд мчится в облаках снежной пыли: ничего не видно. Поворот, ну, вот, кажется, сейчас будет станция. Нет, ещё поворот, ещё… Балабаново.

Автобус  до Боровска.

- Куда идёт автобус? - спрашивает беззубая старушка.

- В Балабаново, бабусь, - шутит паренёк и заразительно смеётся своей остроте.

- У фабрики остановится? - непонимающе спрашивает старушка.

- Нет, дальше…

За старушку вступается кондуктор, молодая бойкая женщина. Бабуся карабкается в автобус и смирнёхонько застывает на переднем сидении.

Около автобуса стоит такси, старая обтрёпанная «Победа». Шофёр, наполовину высунувшись из машины и наступив одной ногой на землю, сосредоточенно что-то жуёт. Пожуёт, пожуёт - плюнет. И опять так же…

А ведь это - Калужская область, мелькнуло в голове.  Калужане! Хочется увидеть что-то непривычное для москвича, что-то невыразимо русское.

В автобусе рядом со мной сидел дед с вислыми седыми усами, который до самого Боровска возмущался, почему же если проехать  до Боровска сразу, дешевле, чем если ехать с пересадками.

- Путь-то один и тож, - твердил он.

Не доехав одной остановки до конца, из автобуса вышли две восемнадцатилетние модно одетые девушки. Почему красивые девушки всегда выходят  не на твоей остановке?

Боровск. Первым делом - столовая. Время уже обеденное. В местной столовой небольшие грязные окна, низкий потолок, поэтому в помещении темно, неуютно. Названия блюд с намёком на цивилизацию: гуляш, бифштекс и прочее. Не было вилок. Бабуся проворно вымыла одну, хотела мне дать, но чем-то ей не понравилась, и она вытерла её о сомнительной чистоты фартук.

Когда одевался, слышал разговор за перегородкой:

- Отпустите, Пётр Семёнович…

- Ни в коем случае, Пётр Семёнович! Девка она молодая, видная. Может, многие потому и ходят сюда обедать, чтобы посмотреть на вашу красавицу…

- Чего мелешь? «Красавицу», - передразнила девушка. - Вправду бы отпустили. Шесть месяцев, и я тут. А то все учатся: вон и Сонька, и Машка, а я сиди здесь…

Я вышел, «красавицу» так и не увидел…

После обеда как-то стало приятней смотреть на божий мир. Висят афиши: приехал Калужский театр. Пахнет бубликами - хлебозавод. Над площадью царствует громкоговоритель: «Говорит Москва. Московское время тринадцать часов. Передаём…» «Моя Москва», - подумалось.

Я на окраине города. Надо искать путь к реке. Вхожу во двор бывшей церквушки с вывеской «Керосин». Во дворе пилит дрова… мужчина не мужчина. Человек обернулся. Кажется, женщина.

Спускаюсь к реке. Лыжи в руке. Оп-па! Шлёпнулся на рюкзак. Хорошенькое начало.

В Боровске самые высокие сооружения - церкви. Так и кажется, что в городе одни церкви. У одной крест наклонился к северу.  За что её бог наказал??

Боровский монастырь. Здесь была заточена боярыня Морозова. Величественный вид монастыря несколько портят строительные леса у некоторых башен, да и вывеска «Училище механизации».

На берегу маленькой речушки у моста приютилась почта. Даю контрольную телеграмму в Москву.

Вышел из почты, ребята с портфелями окружили мои лыжи. [И ведь не побоялся я тогда оставить их на улице без присмотра! А в Москве на пять минут оставил возле военкомата велосипед, и его тут же умыкнули.]

- Ну, все попробовали?

- Нет, ещё, - не смутившись, ответил самый бойкий.

Кто-то ещё всовывал ногу под дужку крепления, остальные молча отошли. Когда я отправился в путь, началось обсуждение, и кто-то громче всех заметил:

- А лыжи - как у Лидии Ивановны…

[Тогда лыжи на ботинках, с металлическим креплением в глубинке были ещё редкостью. Напомню:  после Второй мировой  войны прошло  лишь шестнадцать с половиной  лет!]

Женщина, полоскавшая бельё у проруби, показала дорогу на Николаевку. А там дальше надо идти прямо,  и попаду на Малоярославец.

Встретил ещё одну женщину. Она собирала сухие сучья.

У развилки спросил у встречного старикашки, как же идти до Малого.

- Э-э, сынок, зачем тебе на Николаевку? Там дороги нет. Иди направо, мимо фабрики и на большак выйдешь.

Я уже скрылся за поворотом, а старик всё ещё твердил:

- Увидишь трубу - значит фабрика. И прямо…

Солнце начало печь по-весеннему. Скольжение хорошее, но идти  трудно: тяжёл рюкзак. Жарко.

По совету деда я шёл на фабрику, что стоит в трёх км от центра Боровска, откуда я начал путешествие. До фабрики я не дошёл, а пошёл напрямую через поле к большаку. Постепенно наши пути должны сойтись. Дед, вероятно, как и все крестьяне, привык ориентироваться и ездить только по дорогам.

В первой деревне прямая широкая улица взбирается на холм и упирается в разбитую церковь, довольно массивной и какой-то печальной.  Деревня выглядит унылой, запущенной.

Около другой  деревни, с живописно разбросанными на холму домами, встретился с тремя ребятишками: два брата - шести и восьми лет, оба веснушчатые, третий - с чёрными глазами и бровями, смуглый, лет семи.

- А ты далеко идёшь?

- В Москву.

- А откуда идёшь?

- Из Москвы.

- Как же так?

Рассказал, куда иду и зачем.

- Ребята, а почему церковь разбита?

-  Немец бомбил…

- А в Москве вы были?

Были все.

- Что тебе понравилось в Москве? - спрашиваю младшего брата.

Он виновато улыбнулся:

- Я не помню.

- Да он ещё мал был, - вступился за него старший брат.

- Ну, будете в Москве, заходите в гости. Зайдёте?

- Зайдём, - неуверенно ответили ребята.

На пригорке, ближе к домам, стояли три девчушки таких же лет, как и мальчишки.

- Невесты?

- Ходят тут…

Когда я проходил мимо девочек, они пошушукались, засмеялись и отвернулись. От горшка два вершка, а уже кокетки! Вот тебе и деревня…

Я уже спустился в низину и подходил к кустарнику, или, как называл такие места Тургенев, к площади, когда обернулся,  увидел три фигурки. Кто это был, девчата или ребята, я уже не рассмотрел.

Сколько встречал людей, и все они чем-то занимались по хозяйству: тот сено на лошади везёт, тот - навоз…  И так все, как жуки, копошатся. Только не поймёшь: для себя стараются или для колхоза. Ну, да это всё равно.

Иногда вдруг среди поля встретятся два лыжных следа. Идут рядом, то дальше, то ближе. И скучно станет от одиночества. И не порадуешься весёлой игре берёзонек, выбежавших из-под опеки матери-берёзы или от мачехи-ели, поиграть на поле.

Уже хочется есть. И вот в первом настоящем лесу устраиваю привал. Холодное вино, холодная колбаса, холодное какао, замёрзшие яблоки. Костёр нагревает ботинки, тает на них снег, они становятся сырыми. Теперь одно спасение - быстрая ходьба. А ноги, руки и плечи устали. Не хочется двигаться.

Иду по большаку. Деревня Тимашёво. Заходящее солнце алеет на стёклах окон. Остаться здесь или идти? Но ещё только пять часов. Пройдено мало.

Скрылась за пригорком деревня. Отчего-то на душе стало неприятно.  Темнота сгущается. Лес всё ближе и ближе подступает к дороге. Вот уже я иду в ущелье. Тишина - в ушах звенит. А вдруг волки? Скрипнет нечаянно палка - оглядываюсь. Страшно в незнакомом лесу. Может,  калужан волки и не трогают, но москвича-то?.. Неужели не захотят  попробовать столичного?! Чу! Впереди кто-то движется: собака не собака, человек не человек. Ближе, ближе… Человек!

- Далеко ли деревня?

- Какая?

- Любая.

- Километра три.

Минут через пять догнал меня автобус.

Деревня Городня. Почти во всех домах свет. Идёт за водой мужчина.

- Где бы заночевать?

Указывает на избу, что рядом. Подхожу - дверь открыта, вхожу, зову хозяйку.

- Да, разве не пустила б?! Свинья опоросилась. Мешать будет.

Иду дальше. Тот же мужчина возвращается с водой:

- Ну, что?.. Свинья?.. Сколько вас человек? Один??? Пойдём ко мне.

Изба большая, поставлена лет десять назад. Хозяйка - женщина лет сорока, сибирячка, худая. Дети - мал-мала меньше. Старшему сыну одиннадцать лет, дочке - шесть, другому сыну - четыре и грудная дочь. В избе всё раскидано, навалено в беспорядке на диване, на столах, на стульях, и в горнице, и на кухне. Русскую печь только что натопили. И все мои сырые вещи уже сушатся. Угощают  ужином. Детям показываю журнал «Юность», взрослым рассказываю, откуда я, что и как.

Включили телевизор. Отличный телевизор. Но по вине телестудии нет звука. Передача посвящена Чарльзу Диккенсу («Обманутые надежды»).

Младший сын Вовка и старшая дочь Надя быстро привыкают  ко мне. Вовке  недавно «вырезали аппендицит», и его «щекотать нельзя». Надюшка - сероглазая девчушка с прямыми коротко стрижеными волосами просто обворожительна. Не будь я так стар, я бы, пожалуй, влюбился.

На телесеанс собирается много народу. Лежат на полу и сидят на стульях, курят, «струкают» семечки и плюют шелуху на пол. Привели кучу детей. Исподтишка и нагловато рассматривают москвича. На кухне режутся в «петуха» - телевизор надоел. Звук всё-таки прорезался. И все довольны.

Зрители разошлись. Гостю, т.е. мне, стелют постель. Увидев, что я ложусь спать без майки, хозяйка достала с тремя - четырьмя дырками простыню, сложила её  вдвое и постелила. Надюшка пожелала мне спокойной ночи…  И я засыпаю спокойно, с достоинством.

8 февраля. Встаю поздно. Пасмурное утро. Вчерашний солнечный день, Боровск, Протва - всё это будто приснилось, если бы не ноющие плечи, натёртые рюкзаком.

Пожалел, что не взял в поход конфет. Подарить нечего. Предлагал денег за ночлег, завтрак и ужин - обиделись.

Хозяин ушёл на работу в совхоз. Старший сын - в школу. Остальные проводили до порога - в деревне это уже много. А Вовка и Наденька махали ручонками из окна.

В середине деревни я свернул с большака налево и пошёл вдоль речушки Городёнки, петляющей по красивому хвойному бору. На душе было тепло и спокойно.

Хотя время было около одиннадцати, но по дороге мне встретился только охотник , и больше ни души.

Сделал петлю вокруг «лысого» холма, переправился через р. Лужу и - к станции Шемякино. Вот она сердешная, заваленная углем, пропылённая, просмолённая, работящая, но пустынная…

На шоссе Сосква - Калуга нашёл столовую (так написано). Вхожу с лыжами.

- Хозяйка, есть что-нибудь похлебать?

- Ничего нет. Печку ещё не растопили.

Столовая начинает работать с одиннадцати, а сейчас половина первого. Заказываю (как в ресторане!!!) кружку пива и кусок холодной курятины. За соседним столом дед, перекрестившись, достаёт яички, соль, хлеб и начинает обедать. Вошла старуха. Они разговорились.

- Дед твой помер?

- Чего ему сделается.

- Годы-то… Мне уже семьдесят, а он - старик…

- Ещё молодой у меня. Рубаху новую, говорит, покупай.

- А тебе жалко. Жадная ты, ведьма.

- Ты хошь, чтоб, как ты, он пьянствовал?

Они ещё немного полаялись. Когда бабка ушла, дед, обращаясь к буфетчице, сказал:

- В подушке деньги прячет. Как поповна. Те тоже хороши: саженным забором огородились. Сам я верующий, но к такому попу не пойду.

Когда закончился его монолог, я уже выпил пиво, разорвал и проглотил куриную лодыжку и поспешил на улицу.

С пригорка видно телевизионную вышку, которая выше Эйфелевой башни. Издали она похожа на заводскую железную трубу. Но высота! Серая дымка сделала её малоприметной соломинкой. О фотографировании нечего было и помышлять.

С холма далеко видно широкую долину Протвы. Левый берег высокий, иногда обрывистый, покрыт лесом. Правый - пойменный, луговой. По нему я и шёл.

Снег лежит тонким твёрдым слоем. Идти легко, но - рюкзак?! Около стогов сена делаю привалы. Жгу сено, греюсь. Ботинки насквозь промокли.

В этих местах хорошо побывать весной, когда разрешается отстрел уток. В пойме реки много болот, озерков.

Около кучи сена копошится пожилая женщина. Спрашиваю, как на Высокиничи пройти. Объясняет. Оказалось, что вчера здесь проходила туристская группа. Вот бы догнать! Женщина предлагает идти по дороге вдоль деревень: луга пересекают  множество оврагов. Но я смело ринулся вперёд и в первом же овраге глубиной с человеческий рост чуть не утонул. Через другой овражек переправлялся сборно-разборным методом: сначала лыжи полетели на другой берег, затем рюкзак, и, наконец, я сам. Чтобы не огорчать эту речушку-овражек, разбавил в кружке её студеной водой чёрносмородиновый напиток и выпил за здравие тех, кто придумал воду.

Недалеко от деревни Новая Слободка выделяется холм, похожий на лысую голову. У него только одна дочь - маленькая корявенькая берёзка, которая прилепилась на склоне, словно выбежала посмотреть, что делается под обрывом, да так и замерла удивлённая.

Скатился бы я с лобастой головы, да устал, да и темновато уже.

От Новой Слободки до Высокиничи десять км. Но уже шесть  часов. Темно.

За деревней отдыхаю под старой ветлой - перед последним переходом. Через два км отдыхаю у стога сена. Куда идти? Холодно. Дует морозный ветер. Вдали, за холмом  сверкнул огонёк. Я привстал. Видна крыша. Есть крыша - будет и постель.

Иду с фонариком: того и гляди провалишься в яму. Вдруг… скатываюсь с берега.

За рекой слева стоит лес, а справа по лугам петляет Протва-невидимка. Боюсь свалиться в реку и держусь ближе к лесу. В темноте рассмотрел лыжню. Иду уверенней. Но вдруг  волки?

До деревни метров триста. Натыкаюсь на поле с не засыпанными снегом кочками. Иду как по асфальту.

Деревня оказалась на том берегу реки. Этот берег - пологий, зарос  тальником. Другой - обрывистый. Выезжаю на реку по коридору между кустов. Всего метрах в десяти в сторону - полынья. Так недолго попасть в любовники к русалкам.

Какая-то иисусовская сила подняла меня, уставшего, по обрыву, и я, отогнав охрипшую от собственного бессилия шавку, стучусь в избу. Открыла девушка лет четырнадцати, с нерусским лицом.

- Хозяйку позови.

Вышла хозяйка.

- Один??? Ну-ка, зайди.

Как потом объяснила Анна Андреевна, хозяйка, колхозникам запрещено пускать на ночлег чужих без разрешения сельсовета. Секреты!!!

По радио передавали песню «Снег». Стало грустно, плохо одному…

[Дальше  то ли дневник больше не вёлся, то ли потеряны страницы.

По поводу секретов. В то время там строили новый научно-исследовательский центр с крупнейшим советским синхрофазотроном, крупнее, чем в Дубне. На следующий день я  наткнулся на забор, за которым увидел строительную технику, солдатиков, вероятно, из стройбата. Ближе к Серпухову места стали менее интересные, более освоенные и скучные, дальше идти на лыжах посчитал бессмысленным, сел на рейсовый автобус и доехал до железнодорожной станции.

Мой вывод после этого похода. С одной стороны, такое хождение в одиночку - испытание сил, воли, выносливости, психологической устойчивости. Это потом, в Якутии помогло мне принять ответственное решение одному плыть на байдарке по горной реке Индигирке, из Оймякона далее на север и преодолеть этот сложный маршрут без особых проблем. С другой стороны, поход в одиночку очень опасен, так как в пути может возникнуть множество непредвиденных обстоятельств.

Так случилось и в этом походе. В дневнике я обмолвился одной фразой - чуть не утонул в овраге. А на самом деле вот что случилось. Я стал переправляться на лыжах. Лыжи провались в снегу и упёрлись в противоположную сторону. Я застрял на середине. Назад хода нет, но и вперёд, на другой склон, не мог продвинуться, так как не доставал палками до дна оврага. Выход был один - снять лыжи. Я нагнулся, чтобы отстегнуть крепление, но тяжёлый рюкзак опрокинул меня. Я оказался навису вверх ногами…

Должен отметить, у меня  тогда были очень крепкие лыжи, проверенные, я не раз демонстрировал их крепость, вставал на две удалённые  точки опоры - носками и задниками, причём стоял с рюкзаком, и они выдерживали. Я их до такой степени износил, что они стали полукруглыми, но всё равно не ломались. Потом, надолго уезжая в Якутию, я их распилил и выбросил, не забыв поблагодарить за верную службу. К сожалению, не помню, где их сделали, кажется в Прибалтике.

В общем, лыжи меня выдержали. И я с превеликим трудом кое-как снял рюкзак, с ещё большими усилиями приподнял своё тело, чтобы отстегнуть крепление. Хорошо, что под снегом не оказалось воды, то ли овраг был сухой, то ли вода была покрыта слоем льда. Я выкарабкался.

Ну, а если бы сломал руку или ногу, если бы в положении вниз головой я от прилива крови потерял сознание? А если бы, пересекая в темноте Протву, я бы провалился в полынью? С лыжами - в одиночку не выбраться! Как теперь я понимаю, такой «героизм» должен быть оправданным, вынужденным, по внезапным обстоятельствам, а не запланированным по принципу «авось»!  Но молодость не слушала таких доводов. Это же было ровно 54 (пятьдесят четыре!) года  назад, а мне тогда - только 22 года.]

Анатолий Панков.

Write a comment